Князь поневоле. Большая война

Акира стоял на палубе «Аскольда», его пальцы судорожно сжимали деревянные перила, пока корабль медленно отходил от японского берега. Его лицо было бледным, но не от морской болезни — от осознания того, что он теперь не просто переводчик, а живой гарант договора, кусок мяса, брошенный между двумя хищниками. Я наблюдал за ним, прислонившись к орудийной башне, и думал о том, как странно устроен этот мир, где самые крепкие союзы скрепляются не честью, а заложниками.

Ветер рвал с губ дым от моей папиросы, унося его в сторону исчезающего в тумане берега.

Где-то там, в золочёных залах императорского дворца, сейчас обсуждали, как долго продержится этот хрупкий мир до того момента, как японцы официально войдут в разрешительную войну. А здесь, на палубе русского крейсера, его цена измерялась одним молодым японцем с глазами, полными немого вопроса.

Я подошёл к нему, чувствуя, как палуба покачивается под ногами.

— Ты не пленник, — сказал я молодому японцу.

Акира повернулся ко мне, и в его взгляде не было ни страха, ни злобы — только холодная ясность.

— Я знаю, что я такое, князь. И вы знаете.

Он был прав. В политике, где слова ничего не стоят, только кровь и заложники имеют вес. Взять чужого человека — значит показать, что тебе есть что терять. Отдать своего — доказать серьёзность намерений. Так было во времена Рюриковичей, так осталось и сейчас, когда паровые корабли заменили ладьи, а телеграф — гонцов.

В голове появились воспоминания старого обладателя моего тела. Настоящему князю Ермакову в детстве отец показывал старинный договор с печенегами — там, среди витиеватых букв, отдельным пунктом значился обмен сыновьями кочевых правителей.

«Вот единственный язык, который понимают варвары», — говорил он, шлёпая ладонью по пергаменту. Теперь я смотрел на Акиру и понимал: ничего не изменилось.

— В Москве тебе будет лучше, чем здесь, — пробормотал я, зная, как фальшиво это звучит.

Акира улыбнулся, но его глаза оставались пустыми:

— Вы забыли, князь, я был в вашей столице. Три года в университете.

Там холодно. Не только на улицах — в душах.

Крейсер дал протяжный гудок, прощаясь с Японией или предупреждая её — кто знает. Матросы на палубе спешно укладывали канаты, офицеры сверяли карты. Всё было как всегда, будто мы не везли с собой пороховую бочку, которая может взорваться в любой момент.

Я посмотрел на запад, где за горизонтом лежала Россия, уже втянутая в войну на два фронта. Теперь добавлялся третий — дипломатический, самый опасный из всех.