Князь поневоле. Большая война

Подвозили дрова для штабных печей, офицеры связи спешили с донесениями. Я прильнул к прицелу, ощущая, как холодный металл щеки успокаивает дрожь в руках. Зарубин должен был появиться ровно в семь. Его привычки были известны — утренний доклад у командующего, затем завтрак в ресторане с бокалом шампанского, и только потом он отправится к боевым порядкам.

Часы на ратуше пробили шесть тридцать. Я проверил винтовку ещё раз. Патрон в патроннике. Предохранитель снят. Ветер — слабый, слева направо. Дистанция — не больше ста пятидесяти метров.

Баллистику японских боеприпасов я помнил весьма скупо, поскольку к моему времени эта страна практически полностью ушла с рынка вооружения, но даже так было понятно, что такое расстояние не является большой проблемой — на такой дистанции даже поправок на падение пули делать не придётся.

В кармане шинели лежала записка Бестужева. Я достал её, в последний раз пробежал глазами по дрожащим строчкам: «Фосген. 12 ноября. Кёнигсберг. Спасите их…». Бумага хрустнула в сжатом кулаке.

Ровно в семь утра дверь штаба распахнулась. Сначала вышли адъютанты, затем — Зарубин. Он был именно таким, каким я его запомнил — высокий, грузный, с аккуратно подстриженной седой бородкой. Его шинель с генеральскими нашивками блестела в утреннем свете.

Я вдохнул, задержал дыхание. Прицельная мушка легла ему точно между лопаток. Палец на спусковом крючке. Выстрел грохнул, как удар грома.

Зарубин дёрнулся, словно споткнулся, затем медленно осел на ступени. Кровь растекалась по серому сукну его шинели, ярко-алая, почти неестественная на фоне бледного утра.

Охрана метнулась в разные стороны. Кто-то закричал.

Второй выстрел не понадобился. Винтовка тут же отправилась на плечо — подобную единицу нельзя было оставлять на месте. Мало кто в этом краю имел японское вооружение, учитывая отсутствие торговли оружием между странами. Найди кто винтовку, и очень легко будет выйти на контрразведчиков.

Пока люди суетились вокруг тела генерала, я быстро спустился по лестнице, понадеявшись, что быстро место, с которого был открыт огонь, не обнаружат.

Страх этот подгонял меня сзади, едва ли не подталкивая пинками. Боль после выстрела в раненной руке теперь напоминала о себе с новой мощью, заставляя меня проклинать себя. Мог ведь перевязать в кабинете у контрразведки, пока обсуждали суть да дело, но нет ведь.

Рукой ощупал плечо и почувствовал там растекающееся мокрое пятно. Кровь успела прорваться через толстую шерстяную ткань шинели.