Князь поневоле. Большая война

Нужно было превратить эту разношерстную толпу в единый организм, в машину, способную убивать.

«Сегодня начинаем огневую подготовку!» — объявил старший инструктор, капитан Жданов, ветеран трех войн. Его правый рукав был пуст — руку он оставил под одним из городков команчей. «Половина из вас не знает, с какой стороны подходить к винтовке. Другая половина думает, что знает. Я вас разочарую — вы все не умеете стрелять!».

Тренировки были жестокими, но расчетливыми. Мы не могли позволить себе тратить патроны зря, поэтому первые три дня они учились заряжать и разряжать оружие с завязанными глазами.

Тех, кто ошибался, заставляли делать это снова и снова, пока пальцы не начинали кровоточить. Я видел, как молодой словак плакал от боли, но продолжал щелкать затвором — инструктор стоял за спиной с казацкой нагайкой.

Особое внимание уделяли штыковому бою. «Пуля — дура, штык — молодец» — эта поговорка была истиной русского боя и кошмаром для придунайских добровольцев. Чучела из мешков и соломы расстреливали из пулеметов, чтобы новобранцы привыкали к виду разорванной плоти.

Потом заставляли ходить в штыковую по настоящим окопам, где в роли «противника» выступали всё те же мешки, наполненные трухой и опилками.

Однажды утром я застал сцену, которая въелась в память. Группа чехов отрабатывала приемы рукопашного боя. Инструктор — бывший чемпион полка по борьбе — методично укладывал их одного за другим. Когда очередь дошла до щуплого паренька в очках, тот неожиданно провел прием чисто и бросил здоровяка на землю.

Лагерь замер. Инструктор поднялся, сплюнул кровь и… улыбнулся, несмотря на свой взрывной характер. В тот вечер паренек получил двойную порцию каши.

Но настоящие испытания начинались ночью. Внезапные тревоги, марш-броски по колено в ледяной воде, «атаки» на условного противника под светом прожекторов. Однажды я наблюдал, как рота венгров три часа ползла по грязи под «пулеметным» огнем — холостыми, но они этого не знали. Утром их заставили мыть форму в ледяной реке — дисциплина прежде всего.

Удивляло, что эти люди выдерживали такую сложную тренировку и не показывали малейшего дрожания боевого духа.

Через две недели я не узнал этих людей. Их движения стали точными, глаза — внимательными. Они еще не были солдатами, но уже перестали быть гражданскими. Особенно меня поразили хорваты — те самые, что вначале отказывались подчиняться. Теперь они первыми бежали на задания, первыми осваивали новые приемы.

На пятнадцатый день устроили проверку.