Князь поневоле. Большая война

И кто знает, может быть, в этот самый момент какой-нибудь русский солдат тоже делал свой выбор — между смертью в лагере и шансом сражаться против своей страны. Чёртова монета о двух концах. Для России эти бывшие пленные — возможность уберечь своих сынов, но точно такие же бывших пленных по другую сторону мы будем считать предателями. Но что уж поделать — такова жизнь.

Я плюнул в грязь и медленно побрел к выходу. Завтра начнется самое сложное — превратить эту разношерстную толпу в настоящих солдат. Солдат, которые должны будут стрелять в тех, с кем еще вчера делили пайку хлеба.

И мне предстояло сделать так, чтобы в момент истины они не дрогнули.

Холодное утро следующего дня встретило нас тотальным молчанием. Я стоял перед строем пятисот человек на заснеженном плацу, где еще вчера лежали трупы умерших от тифа. Теперь это место было расчищено, а вместо кровавых пятен на снегу лежали трофейные винтовки — по одной перед каждым человеком. Правда, оружие было как немецким, немецким и германским.

Так мы экономили оружие, которого катастрофически не хватало. Создавать части с трофеями исключительно одной страны просто не получалось — на цельные склады с вооружением мы ещё не попадали. Обычно их либо накрывали снарядами, либо враг успевал вывозить склады.

Передо мной стояли не солдаты — стояли тени. Чехи с впалыми щеками, венгры с лихорадочным блеском в глазах, словаки, чьи руки дрожали не столько от холода, сколько от голода. Они выжили в лагере, пережили сражения, но теперь предстояло выяснить — сохранили ли они что-то человеческое внутри себя.

Я поднял руку, и тишина стала абсолютной. Даже ветер будто замер, ожидая моих слов. В кармане у меня лежал текст присяги — три коротких абзаца, которые я переписывал пять раз, вычеркивая все лишнее. Не было там ни слов о царе, ни о России — только о свободе их земель.

— Вы пришли сюда не по приказу, — начал я, и мой голос разнесся над застывшим строем, — Не из страха и не за пайком. Вы пришли, потому что в вас еще теплится огонь.

Огонь, который Габсбурги пытались затушить годами, десятилетиями и веками унижений.

Снег начал падать — крупные, тяжелые хлопья, оседающие на плечах и касках. Никто не шелохнулся. В первом ряду старый чешский капрал, тот самый, что первым согласился на мое предложение, стоял, выпрямившись во весь свой невысокий рост. Его глаза, окруженные морщинами, не отрывались от моего лица.

Я достал лист и начал зачитывать текст присяги.