Их было так много!..
Подкатившая к горлу злость не позволяла дышать, душила меня, и, не задумываясь, я рванула проклятый воротник-стойку, и вырвала с мясом несколько мелких пуговиц. Жалобно звякнув, они рассыпались по дубовому паркету вокруг меня.
— Я не ищу оправдания своему поступку…
— Еще бы вы искали! — я круто развернулась к нему, и подол платья рассек воздух, обвив ноги. — Еще бы вы его искали, князь!
В моем голосе звенели слезы. Вытянувшись стрелой, я решительно приблизилась к князю, который также встал с кресла, и остановилась в шаге от него, вглядываясь в красивое, искаженное гримасой лицо.
— Как вы могли?! — разочарование кислотой обожгло язык, и я сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться. — Как вы могли со мной так поступить? Да, я повела себя в салоне непозволительно... но приказ о моем аресте? И как, вам стало легче после этого, князь? После того, как вы одолели бесправную девицу?
Я впилась в него ледяным взглядом. В тишине гостиной слышалось только размеренное тиканье старинных часов на стене и потрескивание поленьев в камине.
— Нет, княжна, — проронил он горько, почти обреченно. — Мне не стало легче...
Тугой комок в животе сжался еще сильнее, и я скрестила руки, обняв себя чуть ниже талии. Князь Хованский прикрыл на мгновение глаза. Я следила за ним, словно завороженная, подмечая мельчайшие изменения на лице: резче очертание скулы, проступившие на щеках жилы от того, как сильно он стискивал челюсть.
Внезапно я почувствовала опустошение. Не осталось ни гнева, ни злости, которая еще несколько минут назад вытолкнула меня из кресла.
Лишь горечь, осевшая на языке, заполнившая собой все вокруг. Горечь и тоска, словно я потеряла нечто очень важное. Очень дорогое. В ушах стоял хрустальный звон; что-то разбивалось одно за другим, одно за другим...
Можно ли назвать поступок князя Хованского предательством? Наверное, нет. Могла ли я его винить? Тоже нет, ведь я даже не представляла, что тогда наговорила ему прежняя Варвара.
Но тогда почему мне было так больно, словно он все же меня предал? Почему грудь сжималась от накатывающих волна за волной рыданий, почему в животе поселилась липкая, вязкая тошнота? Почему хотелось плакать и злиться, и влепить ему пощёчину, ударить посильнее, чтобы князю тоже стало больно?!"
"— Третье отделение давно установило надзор за вашим братом, — вымученно заговорил мужчина.
— Его образ жизни, его поведение, якшанье со всяким сбродом... — губы презрительно дернулись. — Мы искали его сообщников.
