— Приказа не было? Он не был подписан? Потому что накануне я видела его своими глазами. Ротмистр показал мне его. И внизу рукой князя Хованского были выведены его инициалы.
Мой голос сорвался и зазвенел, и я поспешно замолчала. Ну, уж нет! Бегичева я слезами так и не порадовала. И эти тоже не дождутся.
— Княжна, будет лучше, если мы покинем это здание и поговорим в другом месте. Обещаю, я все объясню, — настойчиво позвал меня князь Хованский.
Я даже бровью в его сторону не повела. Я нарочно избегала на него смотреть с той секунды, как заметила в дверях.
Боялась, что не могу сдержаться.
— Пойдёмте, Варвара Алексеевна, — совсем обреченным голосом попросил граф Каховский, и я кивнула.
Мимо князя прошла, как мимо пустого места. Кажется, услышала, как он заскрежетал зубами. Плевать!
Он растоптал меня дважды, нет, трижды за короткий срок. Я не собиралась смотреть на него до конца своей жизни.
Мы вышли на улицу, и там меня ждал очередной неприятный сюрприз. Рядом с роскошным экипажем князей Разумовских стояла Кира Кирилловна: вся в черном, словно в трауре.
Я застыла на пороге, не решаясь шагнуть к ней, потому что сил на выслушивание упреков у меня не было. Но в затылок мне дышал еще более неприятный человек, князь Хованский, и поэтому я все же пошла вперед.
К моему удивлению, тетушка раскрыла руки, намереваясь меня обнять. Но выдержка и правила приличия взяли вверх, поэтому она лишь улыбнулась и на мгновение сжала ладонями плечи. Потом бросила неприязненный взгляд на здание Третьего отделения и обратилась к князю Хованскому без обычной сердечной теплоты.
— Где этот… ротмистр? — последнее слово она буквально выплюнула, дополнив крепким французским ругательством. — Где этот недостойный человек, который посмел так обращаться с моей племянницей? Клянусь Богом, Георгий Александрович, я пожалуюсь Императрице, дойду до самого Императора... Вместо того, чтобы искать настоящих преступников, искать моего брата, он задержал — кого? Княжну Разумовскую? Благовоспитанную барышню, девицу на выданье? Вашу невесту! — и ее указательный палец, затянутый в черную перчатку, обличительно уперся князю Хованскому в грудь.
— Графиня, я клянусь, что могу объяснить… то, что произошло — огромное, огромное недоразумение, — князь заговорил, страдальчески морщась. На висках у него выступила испарина, и он был почти таким же бледным, как вчера на берегу.
Я вспомнила, как его голова лежала у меня на коленях, и я уговаривала его потерпеть и не умирать... И он еще сжимал мою ладонь...
