– Водки бы я выпил граммов сто, а чаю не хочу.
– Я жду! – требовательно сказала Наталья. – Рассказывай все по порядку, ничего не скрывая. Схемы мне рисовать не надо. Про синусоиду молчи, о старике Кусакине забудь.
– Про энергетику любви тебе рассказать? – с интересом спросил я.
– Андрей, ты решил позлить меня? Какая еще энергетика, когда я вся оплеванная стою перед тобой, а ты вместо того, чтобы вести себя по-человечески, издеваешься надо мной. Рассказывай об этой сволочи, или я выгоню тебя к чертям собачьим!
Я пожал плечами: «Видит бог, я не хотел!»
Пока я рассказывал, Наталья не проронила ни слова.
Изредка, когда какой-то момент казался ей особенно неприятным, она слегка прищуривалась, словно наводила невидимый прицел мне в лоб.
– Как ты думаешь, – выслушав меня до конца, спросила Наталья, – он переспал с цыганкой или еще не успел?
– Если не успел, то это что-то изменит? – недоверчиво спросил я.
– Ничего не изменит. Я просто хочу знать, до какой низости опустился этот человек.
– Я думаю, что между ними ничего не было.
Все их встречи проходили под негласным надзором братьев Айгюль, они бы им далеко зайти не дали. Хотя… Стоит возле свалки недостроенное здание, развлекайся – не хочу! Никто тебе там не помешает, чужие шаги издалека слышны будут.
– Андрей, я уже который день пытаюсь поговорить с родителями Меркушина, но они меня слушать не хотят, всякую лапшу мне на уши вешают. Поговори ты с ними, объясни, что или они заберут его вещи себе, или я выброшу их в мусорный контейнер.
– А как же твоя любезнейшая Тамара Григорьевна? Она что, с его родителями поговорить не может? Познакомить вас у нее ума хватило, пускай теперь она посредником будет, а не я.
– Почему я должна посторонних людей в это дело вмешивать? Ты что, хочешь, чтобы про цыганку весь город узнал? Я и так вся помоями облитая с ног до головы, а ты еще добавить хочешь?
– Пока он очнется, ждать не будешь?
– Андрюша! – в отчаянии воскликнула Наталья. – Я уже сто раз подумала, что если бы вы его живого со свалки не донесли, то всем бы легче было!
– Наташа, так же нельзя говорить, – с сожалением сказал я.
– Ничего, ты враг условностей, стерпишь.
– Когда он очнется, ты не будешь комедию ломать, сразу ему все выложишь?
– Он не достоин моей жалости. Очнется он или нет, развод – дело решенное. Ты поговоришь с его родителями?
– Нет. Я в семейные дрязги лезть не собираюсь. Хочешь выбросить его вещи – выбрасывай. Работать сможет – новые купит.
