С другой стороны, извинение означало, что у меня есть повод снова поговорить с Ривером.
Молить о прощении.
На коленях…
– Полегче, парень, – пригрозил я, тыча пальцем себе в промежность. Черт, это все алкоголь."
"Я начал подниматься с пола, когда в чулан впорхнула окруженная облаком женских гормонов и духов Эвелин и мгновенно убила мой стояк. Я снова опустился на пол, прислонившись головой к стене.
– Черт, забыл, что мы играем в «Семь минут на небесах: рай для герпеса».
Она громко рассмеялась.
– И что это означает?
– Это означает цепочку целующихся людей.
Шикарный способ передачи герпеса.
– И все же, ты здесь. – Эвелин уселась передо мной в центре кладовки. – Подожди. Значит ли это, что ты поцеловал Ривера Уитмора?
Хотелось бы.
Но сразу подумал, какие слухи распустит о Ривере Эвелин, если у нее возникнут подозрения. Из-за меня он и так сейчас чувствует себя достаточно дерьмово.
– Я никогда не болтаю о поцелуях. Но нет. Мы не целовались. Вообще-то я практически уверен, что он ненавидит меня до глубины души.
– Прекрасно, – промурлыкала она. – Я не люблю делиться.
Эвелин приблизилась, скользнув руками по моим икрам, а затем вверх по коленям. Я слишком много выпил. Или, наоборот, недостаточно. Вместе со страдальческим выражением лица Ривера вернулась и вспыхнувшая во мне надежда. Страстное желание было несостоятельно и попросту обречено, так как я знал, что не способен на что-то большее, чем просто секс. Не в моих силах сделать кого-то счастливым, как, впрочем, и себя самого.
Теперь руки Эвелин лежали на моих бедрах.
В полумраке ее волосы сексуально обрамляли декольте. Она напомнила мне Камилу Кабелло и песню, которую та спела с Шоном Мендесом.
– Я люблю, когда ты называешь меня сеньоритой, – тихо пропел я. – Хотел бы притвориться, что ты мне не нужна…
– Ты о чем? – спросила Эвелин с легким смешком. – Неважно. Давай больше не будем болтать.
Я неделикатно фыркнул.
– Больше? До сих пор у нас был обалденный тет-а-тет.
– Шшш. Вот для чего мы здесь.
Эвелин почти коснулась моих губ, но меня уже охватила маниакальная дикость, подпитываемая застаревшей болью.
Из-за чувства вины перед Ривером она проснулась с удвоенной силой.
Мысли неслись галопом, голос с Аляски нашептывал, что я никчемный, нелюбимый, что я разрушаю все, к чему прикасаюсь… потому что это правда. Я снова и снова вспоминал выражение лица Ривера и то, как я задел струну – правильную струну, – но самым худшим из возможных способов. Он ненавидел меня. Я сам себя ненавидел.
