Коктейльные вечеринки

Но закрепить в своей голове эту мысль, не исключено, что глупую, она не успела.

На площадку вышли двое загримированных мужчин, и один из них был Евгений Крастилевский, ради которого она притащилась в Клинский район и сидела теперь, напудренная в жару, на горячем деревянном крыльце.

Крастилевского она видела до сих пор только на сцене и в кино. О встрече здесь, в Румянцеве, договорились по телефону, а телефон раздобыл для Маши бывший однокурсник, который работал администратором в Театре Наций. Не отделенный от нее ни рампой, ни экраном, Крастилевский выглядел проще и как-то непритязательнее, чем на сцене и в кино.

– Евгений Аркадьевич, повторим то же, что в предыдущем дубле, но усилим темпоритм к финалу, – не вскипающим, а мягким, едва ли не вкрадчивым тоном сказал режиссер.

Что ответил Крастилевский, она не расслышала: из дому вышла на крыльцо реквизиторша и протянула ей «Гарри Потера», первый том, который Маше, кстати, нравился больше всех остальных.

– Держи, – сказала она. – Больше ничего не нашли. Но тебе нормально будет сказку читать. Соответствуешь.

На «соответствуешь» можно было бы и обидеться, но Маша не стала. Она открыла книжку посередине и положила себе на колени. Ей страшно интересно было увидеть, как Крастилевский включится в общее осмысленное движение, которое она уловила. В нем чувствовалось что-то, чему она не знала названия. Может быть, это следовало назвать значительностью.

Но обдумать это Маша опять не успела.

– Приготовиться! Мотор! Начали!

– Аристократизм, либерализм, прогресс, принципы, – сказал Крастилевский. – Подумаешь, сколько иностранных и бесполезных слов! Русскому человеку они даром не нужны.

– Что же ему нужно, по-вашему? – ответил его антагонист. – Послушать вас, так мы находимся вне человечества, вне его законов.

«Ничего себе!» – подумала Маша.

Она совсем не ожидала услышать этот диалог от актеров, одетых в поло с лакостовскими крокодильчиками и сидящих на садовых стульях из «Икеа». Сначала это показалось смешным, но стоило ей вслушаться и, главное, всмотреться в Крастилевского, как впечатление неестественности происходящего улетучилось. Антагонист сидел к Маше спиной, его снимала камера, стоящая напротив, а лицо Крастилевского было видно ей, как на крупном плане.