Коктейльные вечеринки

Дни, таким новым, таким странным образом проведенные за инструментом, обострили не только ее музыкальные способности – бесплодно обострили, как теперь стало понятно, – но и все, что бабушка назвала складом личности.

Вследствие этого Вера понимала, что видит человека ничтожного и самоуверенного. Но не все ли равно? Даже если бы на его месте стоял сказочный принц, желания поговорить с ним у нее не возникло бы. А единственный человек, который был ей необходим как воздух, как сама жизнь, появиться перед ней не мог.

– Что, Вера Кирилловна, натворили дел? – сказал ее неожиданный визави. – На скамеечку давайте присядем. Вот тут, за Тимирязевым.

– Зачем? – спросила Вера. – Кто вы?

Разговоров с незнакомцами на улице, тем более в разгар дня на Тверском бульваре, она, разумеется, не боялась. Но в этом незнакомце было что-то знакомое и настолько неприятное, что разговаривать с ним не хотелось не из страха, а из брезгливости. Да-да, впервые в жизни Вера чувствовала брезгливость по отношению к человеку.

– Кто я, в деталях вам знать ни к чему, – сказал он. И добавил с пошлой многозначительностью: – Пока ни к чему. Выполняю свои служебные обязанности, достаточно вам будет. Ну что, Вера Кирилловна, доигрались?

Отвращение к нему сделалось таким сильным, что пересилило неловкость.

– Почему вы называете меня по отчеству? – холодно произнесла она.

– А ты как думала? – В его голосе явственно послышалась издевка. – Маленькой девочкой хотела считаться? Не получится. Умеешь перед мужиком ноги раздвигать, умей и отвечать по-взрослому.

Эти слова были так грубы, что словно по лицу ее ударили. И сразу же Вера поняла, почему собеседник показался ей знакомым. Нет, она никогда не видела его, но ощущение, что ей дали пощечину, испытала, и совсем недавно. Когда тип такой же бесцветный, как этот, материализовавшись за ее спиной у памятника Маяковскому, произнес таким же тоном: «Подумай, шлюшка, с кем связалась», – и это подействовало на нее как плевок в лицо или пощечина, хотя ни того ни другого ей никогда получать не приходилось.

Но если тогда, у памятника Маяковскому, Вера хватала воздух ртом, не зная, что сказать, и чуть не крича от растерянности, то теперь, у памятника Тимирязеву, она почувствовала совсем другое.