Колечко с бирюзой

Резко упавшее давление и бледность кожных покровов указывали на возможность внутреннего кровотечения.

Перепуганная Наташа из своего угла видела только бессильно свесившуюся с кровати руку и слышала быстрый говорок начальника отделения, прерываемый глухим басом Герасимова.

— Наташа, — повернулся к ней Яков Самойлович, — выходит, ему стало плохо сразу же после ужина? Как я понимаю, ничего особенного он не ел, все, как обычно, в соответствии с диетой?"

"— Да, — подтвердила девушка и вытянула шею, пытаясь рассмотреть, что же происходит за спинами врачей, — никаких отклонений от диеты не было.

— Подойди ближе, — приказал Лацкарт, — и расскажи подробно, как обстояли дела до ужина.

— В полдник он выпил только сок, даже печенье не съел, — почти прошептала Наташа, нервно теребя в пальцах косынку, — а потом я помогла ему добраться до кресла-качалки. До нее всего три шага; я подумала, что ничего страшного не произойдет, до туалета же он ходит…

— А ты подумала, дурья твоя башка, — Лацкарт постучал согнутым пальцем ей по лбу, — сколько усилий требуется даже здоровому человеку, чтобы с нее подняться? При этом прежде всего напрягаются мышцы живота, ты же будущий медик, должна это знать, черт побери! — Гневно сверкнув глазами, он с досадой произнес: — Старый идиот! Доверился сопливой девчонке! — И, отвернувшись от Наташи, пробурчал Герасимову: — Давай его на стол! Хорошо, если только внутренние швы разошлись… — Он вновь повернулся к девушке и сердито прикрикнул: — А ты не реви! Будешь присутствовать на операции, убедишься, что своим «уходом» натворила!

— Погоди, Яков Самойлович, — прервал его Герасимов, — кажется, он приходит в себя.

Врачи вновь склонились над Игорем, а Наташа подкралась ближе и встала рядом с дежурной медсестрой, которая хотя и покачала головой и губы поджала осуждающе, но отодвинулась в сторону, предоставив девушке лучшее место для обзора.

Цвет лица Игоря почти сравнялся с цветом наволочки.

Раненый открыл глаза, обвел собравшихся взглядом и вдруг улыбнулся. И это было так неожиданно и неестественно, что и Наташа, и сверхупитанная, а потому сверхспокойная сестра Лиза судорожно вздохнули, а Елизавета закашлялась.

— А ну-ка, марш за ширму! — рявкнул на них Лацкарт.