Эка меня от нервов понесло-то в рассуждения!
Я присмотрелась к парню — этот не сопляк тщедушный, характер у него какой-никакой есть. Характер и злость, а еще жадность неуемная, которая и определяет силу его намерений. Его, конечно, поколачивает, и руки вон трясутся так, что ему пришлось посильней вцепиться в руль, аж костяшки пальцев побелели, чтобы остановить этот тремор и сделать несколько вдохов-выдохов.
Он может быть опасным еще и потому, что до конца не отдает себе отчет, что его на самом деле могут задержать, просто он в своем мозгу не прокручивал такой вариант.
Прокручивал, разумеется, но отвлеченно, как виртуальную реальность.
Все же компьютерная реальность искажает картину мира очень значительно.
Помнится, как-то Илья объяснил мне специфическое восприятие мира человеком, готовым на подлости и преступления: такой субъект никогда не связывает преступление с наказанием, а неизбежное наказание воспринимает отдельно. Всегда переживая его, как незаслуженное.
Вот и этот такой же — он убежден, что имеет полное право творить то, что хочет.
А вот наказывать его это неправильно, потому как он исключительный до невозможности.
Но боится, сучонок, все равно — ну а вдруг все же прилетит по мордасам, а?
Бог с ними, с рассуждениями: совсем неуместно сейчас, это у меня от нервов — а он вон уже отдышался и пришел в себя.
— Костя, — спросила я, — у вас есть какой-нибудь нормальный план? Честно говоря, я не понимаю ваших метаний. Вам следовало банально изменить внешность, коли показалось, что за вами следят, контактные цветные линзы, ватные тампоны под щеки, парик, а неприметная машина у вас вот есть.
И спокойно без суеты и нервов, объездными дорогами мимо постов ГАИ, выехать в соседний крупный город и на электричках куда угодно. И вы все еще можете это сделать: высадите меня, и обещаю, что, скажем часа четыре я не появлюсь нигде и вы сможете спокойно уехать.
— У меня другие планы, — снисходительно усмехнулся он. — Кира, — отбросив мешающее «Андреевну», обратился он ко мне, — Аркадий Павлович на самом деле сильно вас любил…
— Вы ошибаетесь, Костя, — перебила я его, — Аркаша любил только себя, баловал, холил-лелеял, сюсюкался с собой, прекрасным.
И такое чувство, как любовь к другим людям, было ему генетически недоступно. Он мог играть в любовь или добиваться некой влекущей игрушки. И ничего более.
— И тем не менее он любил вас и пытался вернуть, когда вы от него ушли, — с намеком на недовольство настаивал он.
