Да, конечно.
Тогда-то, три дня назад, до кражи проклятого серебра, он на самом деле был свободен. Он мог дышать, мог жить!.. В выходные он мог поздно проснуться, долго валяться, ни о чем не думая и прикидывая, что бы такое попросить у матери на завтрак. Может, оладий из тертой картошки, он когда-то очень их любил. И впереди у него был целый день, и хорошая книжка – Федор любил хорошие книжки! – и компьютер, который он когда-то сам собрал и очень этим гордился, и свидание со Светкой, и, может быть, кино про любовь или про инопланетные цивилизации.
Такое кино Федор тоже очень любил.
Конечно, он строил планы немедленного обогащения и приходил от этих планов в ужасающее состояние духа, и сердился на мать, и завидовал отцу – но все это не шло ни в какое сравнение с тем дерьмом, в которое он вляпался!
…и как его угораздило так вляпаться?!.
Он же не малолетка, и не идиот, и не слабак, хотя отец считает его именно слабаком!
Или… идиот? Или он все неправильно решил, а перерешить уже невозможно?! Он думал, что стоит только достать денег – любым путем! – и долгожданная свобода грянет, как духовой оркестр на площади, накроет лавиной новых возможностей, а это как раз и есть идиотизм?!
Обо всем этом нужно было думать всерьез, а думать сейчас ему было некогда.
Он переговорит с антикваром – ну, не зверь же тот, на самом деле! Он убедит его отдать коллекцию и деньги отработает! Федор вернет ему те самые пять тысяч, которые старик ему всучил и которых уже у него не было, и тогда-то уж точно станет свободным!
Боже, подумал Федор Башилов, как трудно.
Боже, подумал он, помоги мне!
И взялся за ручку двери.
Дверь легко открылась, Федор вошел и еще ногами потопал перед ней, стряхивая снег, – мать всегда говорила, чтобы он вытирал ноги, не тащил в дом грязь, вот он и привык не тащить.
В помещении горел свет, но никого не было видно, и Федор сказал громко:
– Можно?!
Никто не отозвался, но наверняка старик погасил бы свет и запер свою лавчонку на двадцать пять замков, если б решил отправиться домой!
– Здрасти! – почти крикнул Федор, и звук его голоса увяз в нагромождении вещей и пыльных тканей, которыми были задернуты окна.
– Есть кто живой?!
Ни звука, и только сипение раскаленного рефлектора на заваленном бумагами столе.
Странно.
Федор, озираясь, шагнул в жарко натопленное помещение. Какая-то дальняя дверь, о существовании которой он даже не подозревал, стояла настежь, а за ней, кажется, была еще комната, и Федор двинулся в ту сторону.
