На кровати лежали подушки, верхняя всегда ставилась уголком, и на нее бабушка набрасывала кружево, чтобы бахрома обязательно красиво спускалась. А у Федора была маленькая кроватка, и иногда он уговаривал бабушку перетащить ее на терраску. Спать в доме было душно, и бабушка храпела, как волк в «Красной Шапочке» – х-рр, х-рр, – и Федору было страшно спать. А на терраске совсем не страшно! Под окном цвела сирень, и звезды проглядывали сквозь буйную зелень, и луна, разваливаясь на ровные дольки, вкатывалась в темноту и потихоньку перемещалась все ближе и ближе к его кровати.
Он смотрел на лунные дольки, прислушивался к ночным таинственным звукам, мечтал, чтобы скорее приехала мать и они пошли бы на прудик, где все еще можно увидеть кувшинки и какой-то желтый цветок, которой бабушка называла «купавница». Самовар на скатерти отражал кусок луны и переплетение трухлявых рам, и пахло сиренью и подгнившим деревом.
Утром он просыпался от солнца и бежал к рукомойнику умываться, босыми ногами по опилкам, которые бабушка насыпала на дорожку, «чтобы не мокло». Опилки кололи и щекотали пятки, и Федор брякал железной штучкой, брызгался водой, фыркал, заливал живот, жмурился от солнца и знал, что сейчас его начнут кормить, и ему будет вкусно, и он будет приставать к бабушке, какой сегодня день недели. Мать всегда приезжала по пятницам, и он ждал пятницу!.
.
Это было хорошее воспоминание, одно из самых лучших, и он даже улыбнулся ему. Он давно не улыбался воспоминаниям. Как будто специально вычеркивал из памяти все хорошее, что было связано с матерью!.. Он очень сердился на нее, и ему было удобнее думать, что она поломала и испортила ему жизнь, когда развелась с отцом, когда не смогла его удержать и все бормотала, что «они сами и им никто не нужен».
Ему нравилось думать о том, что его жизнь – ад и в этом виновата именно мать, потому что если не она, то получалось, что виноват отец или он сам, Федор, а это невозможно!
До сегодняшнего дня он был совершенно уверен, что отец ни в чем виноват быть не может, а если и виноват – то все равно прав, ибо победитель.
А кто же судит победителей?!
А мать побежденная – с ее вечной стиркой и щами, в стоптанных сапогах и старенькой цигейковой шубе.
