Командарм

И когда основные кадровые вопросы подошли к концу, я, чтобы занять время, остающееся до конца этого сеанса связи, начал просить оказать помощь армии. А какую помощь Москва могла оказать окружённой армии? Естественно, только авиацией. Вот я и начал требовать, чтобы дивизии Черных выделили хотя бы несколько новых истребителей. Мне мягко начали советовать обходиться тем, что имеется в наличии. Тогда я припомнил эскадрилью МИГов, которую Черных по требованию Павлова был вынужден направить для воздушного прикрытия Минска в самом начале войны.

Так я и не получил никакого ответа Жукова, так как сеанс связи опять был прерван. Очередная пятиминутка закончилась, но в следующем сеансе связи я собирался додавить этот вопрос.

Время, пока не возобновился сеанс связи, я не терял – веселился, можно сказать. А ещё бы не веселиться, это же уникальное зрелище – поражённый Пителин. Он как раз во время второго сеанса связи зашёл в радиоузел с толстой папкой бумаг в руках.

Когда я закончил говорить в микрофон, то, грозно глянув на Бориса Михайловича, командирским голосом гаркнул, напугав обоих радистов:

– Что такое, полковник? Почему врываетесь к командарму без стука? И бумаги почему принесли не в кожаном портфеле?

Я ещё хотел добавить про не проглаженную гимнастерку и недостаточно отлакированные шпалы в петлицах, но сам не выдержал и расхохотался. А потом начал объяснять Пителину, в чём дело – что я теперь командующий 10-й армией, а он соответственно начальник штаба.

Но так как счастье переполняло меня, я стал смешлив и, глядя на изумлённое лицо моего начальника штаба, опять рассмеялся. Но даже в эти минуты довольства и гордости собой я не забывал, что сейчас опять буду говорить с самим Жуковым, и вообще веселье в такое трагическое для страны время не уместно. Поэтому силой воли подавив свою мальчишескую радость, обращаясь к сержанту-радисту, спросил:

– Ну, что там со связью?

Тот не отрываясь от пульта радиостанции и не поворачиваясь ко мне, ответил:

– Сейчас будет, товарищ генерал!

И действительно, практически сразу после слов сержанта-радиста я услышал голос Жукова.

И он говорил довольно приятные для меня, а самое главное, конкретные вещи. Наверное, генерал армии тоже допускал, что нас прослушивают немцы и конкретные вещи нужно говорить в начале разговора, пока вражеские специалисты не вышли на канал связи.