Командир штрафной роты

Писали прощальные письма родным, раздавали мелкие вещи на память друзьям. Шли, одетые в чистое белье, выбросив старое… и выживали.

Я невольно наблюдал за Никитой Луговым. И уже тогда, внизу, я понял, что до вечера он не доживет. Нервный, не такой, как всегда, он действовал смело, но безрассудно. Словно дразнил смерть. От старых солдат и от своего первого снайперского наставника Ведяпина слышал не раз — со смертью играть нельзя и хоронить себя заранее — самое последнее дело.

— На тебя, Иван, молодые смотрят, — свинчивая пробку с фляжки, рассуждал старшина Букреев.

Примерно такой разговор состоялся рано утром на крутом карпатском утесе. Вскоре рассеялся туман, стало тепло, и мы легли вздремнуть. Ночью нам чертовы банки и бдительные пулеметчики поспать не дали. Но уж лучше так, чем прозевать егерей, бесшумно снимающих дозоры своими острыми, как бритва, кинжалами и в считанные минуты расправляющихся со спящими.

— От этих пощады не жди, — зло рассказывал «западник» Грищук, которого, по совету Илюшина, я назначил командиром отделения вместо погибшего Коробова. — Ни старых, ни малых не щадят. Людей живьем пилой распиливают. Между двух досок зажмут, привяжут и шуруют. Либо сразу пополам, либо по кускам с ног начиная. Считается законной казнью по приговору. Распиловка называется.

— Вот сволочи, — плевался Иван Сочка. — Я лучше гранатой себя да их.

— Правду я говорю, Тарасик? У тебя же родни до хрена в бандеровцах, — поддевал Грищук другого «западника», парня не то что трусливого, но какого-то вялого, медлительного, старавшегося не попадаться на глаза начальству.

Двое их из четверых «западников» у меня во взводе живыми остались. Злой и умелый вояка Грищук и вот этот Тарасик. В последнем бою он тоже вел себя неплохо. В темных влажных глазах Тарасика читался немой вопрос: «Чего вы меня от семьи оторвали и сунули в эту мясорубку? Вам нужно, вы и воюйте».

— Награды, наверное, кому-то выдадут? — осторожно спрашивал старшина, предпочитавший обычно быть возле обоза, но в последнее время воевавший вместе со всей ротой.

— Получишь ты, Петр Семеныч, вторую медаль, — свертывал самокрутку Илюшин. — Никиту Лугового я на «Красное Знамя» представил. Посмертно. Николая Першанина и Джабраилова — на «Отечественную войну».