Не дал? Побежала к другому клиенту.
— Не наговаривай на него! — нахмурился царь.
— Там, — махнул куда-то головой Алексей. — Я видел другую, тяжелую войну. Начатую с бухты-барахты. Ты вначале проиграл. Карл завяз в боях с твоими союзниками. А потом, когда пошел на тебя, Мазепа перебежал на его сторону. Хотя тебя несколько лет предупреждали перед тем о проказах Мазепы. Ты даже отдал человека, честно сообщившего правду, ему на растерзание.
— Предал… — хрипло произнес Петр. — Но почему?
— Не знаю. Впрочем, с его склонностью к изменам и авантюрам это не так уж и важно.
Он ведь от Софьи к тебе перебежал, не так ли? А к Софье от кого? Ключевое слово — перебежал. Предал, то есть. Причем не по обиде, а когда почуял большую выгоду. Он игрок. Да и чего мне говорить? Просто взгляни на его жизнь.
Царь промолчал.
Закрыл глаза, сжимая кулаки, но промолчал.
— Пока выгодно — он с тобой. Будем побеждать — он будет за нас. Проиграем — первым ударит в спину. Сообща с татарами. Думаю, ты понимаешь, что весь юг России, как бы не до Оки, окажется разорен.
Поражение может обернутся катастрофой.
— Катастрофой? — усмехнулся царь. — Да ты натурально гибель державы описываешь."
"— Речь Посполитая, после нашего поражения в генеральном сражении, тоже влезет. Желая забрать Смоленск и левобережье. Шведы оттяпают Новгород и весь наш север, включая, вероятно, Архангельск. Крымский хан… в общем — не будем о плохом.
— Вот как? Не будем? — с легким раздражением буркнул царь. — Продолжай, раз уже испортил настроение.
— Ты ведь понимаешь, почему турки были такими сговорчивыми?
— Ты сам же сказал — за ними стоят послы Англии, Голландии, Австрии и Франции.
— А ты знаешь, что они им сказали?
— А ты будто бы знаешь? — фыркнул царь.
— Отец, это очевидно же. Они им пообещали, что через год-другой никакие договоренности уже не будут иметь смысл. Потому что Карл раздавит нас. Так что в принципе турки согласились бы на что угодно в пределах разумного.
Петр расстегнул верхнюю пуговицу и ослабил шарф.
— Душно?
— И тошно.
— При твоем дворе глаз и ушей столько, что, наверное, во всех столицах Европы знают многое. И там, судя по всему, в нас не верят.
— А ты сам? Ты? Веришь? — нервно и отрывисто спросил царь.
— Верю, отец. Верю. Ты верно не знаешь, но… умом Россию не понять, Аршином общим не измерить. У ней особенная стать. В Россию можно только верить.
— Не умеешь ты вдохновлять. Не умеешь. — горько усмехнувшись произнес отец.
