Комбриг

Бил так, как нас учили в Эскадроне, чтобы человека отключить на 20–30 минут. После моего удара у капитана закатились глаза, и он как тряпичная кукла начал заваливаться. Не обращая внимания на что-то мычащего интенданта, я придержал безвольное тело капитана и усадил его на стул. При этом голова его упала на посменный стол Гаврилова. Посмотрев на сразу замолчавшего и испуганно сжавшегося интенданта, я коротко произнёс:

— Это диверсанты. Ты интендант, давай, сейчас звони на станцию и в особый отдел, а я пойду дальше разбираться с этими шакалами.

Смотри, Гаврилов, сейчас пока шуму не подымай, никакой тревоги. А этого диверсанта свяжи. Понял?

Не дожидаясь ответа интенданта, я повернулся и направился к своей эмке.

Подошёл я к своей легковушке с совершенно безмятежным лицом, насвистывая мотив из кинофильма «Весёлые ребята». С улыбкой на лице открыл переднюю пассажирскую дверь, поднял с сидения уже снаряженный автомат и с той же улыбочкой начал стрелять по дальней полуторке, набитой этими предателями своего народа.

Этим недоумкам профессиональные западные провокаторы внушили бредовую идею «самостийности». Самостоятельности от кого? От своего же народа? У нас же совершенно одинаковые гены, да и менталитет такой же. У каждого второго, который называет себя русским — или мама хохлушка, или папа малоросс, в крайнем случае, бабушка или дедушка с Украины.

Когда я начал отстреливать уже третий диск, обе полуторки загорелись. Скорее всего, это произошло от взрывов гранат, бросаемых Шерханом. По этим машинам стрелял и пулемёт с ближней к нам сторожевой вышки.

По нам они не стреляли, слишком узнаваемой была моя эмка. Да и Бульбу с Шерханом знала любая собака на этом артскладе. Грохот стоял неописуемый, такой, что у меня заложило оба уха. Когда стало ясно, что живых в горящих полуторках нет, я прекратил огонь. Потом перестал стрелять Бульба, последним замолк пулемёт на вышке.

Как по заказу появились наши три полуторки, сопровождаемые двумя лёгкими броневиками. И началось неизбежная, после окончания таких событий: суета, беготня, матерные крики, и вопросы, которыми завалили Шерхана прибывшие красноармейцы.

А я в это время беседовал с выбежавшим из своего кабинета Гавриловым. Как только я его увидел, сразу спросил:

— Гаврилов, как там наш капитан? Ты его связал?

На мой вопрос интендант невнятно пробормотал:

— Да связал я его! Но это не важно, главное, непонятное что-то творится?

Он, можно сказать, был в панике и не знал, что ему делать.