Потом шум оборвался, и опять наступила тишина.
Приуныл даже Тюрин. Он начинал подозревать, что его драгоценная жизнь не является для его соратников такой уж драгоценной, а положение узника, прикованного к стене, бодрости не добавляло.
Примолк и неунывающий Крячко. Ожидание и неизвестность подействовали даже на его цельную натуру. О Синицыне и говорить нечего – он метался по подвалу, как тигр в клетке, время от времени бросая в сторону Гурова уничтожающие взгляды. Напряжение накапливалось.
И вдруг из отдушины послышался голос Сумского.
– Господа сыщики, будьте внимательны! Сейчас к вам спустятся. Не делайте глупостей – помните, что ваши товарищи в наших руках. Мы хотим с вами поговорить.
Голос его внезапно оборвался, будто радиоприемник выключили.
Примерно через минуту все услышали, как гремит замок входной двери. Гуров знаком приказал Синицыну, чтобы тот взял под наблюдение противоположный выход, а сам, подняв автомат, укрылся за генератором.
Дверь открылась. И в подвал ввалились четыре накачанных молодых человека с пистолетами в руках. Они толкали перед собой Самохина, Черкасова и шофера Гришу. Все трое были в наручниках. Лица у обоих оперов были мрачны, как туча, а Гриша едва не плакал. Вся эта компания выстроилась по обе стороны двери, а вперед вышел невысокий, но крепенький, как боровок, человек, слегка похожий на императора Бонапарта, каким его рисуют в учебниках истории, и уже знакомым, но без помех усилителя голосом сказал:
– Сразу предупреждаю – ваших дружков пристрелят первыми, если вы начнете дергаться.
Он отступил в сторону, а через порог шагнул еще один. Этот господин был высок и осанист, широкая мясистая физиономия имела выражение бесконечной самоуверенности и презрения к окружающему миру. Глаза смотрели холодно и угрожающе. Отлично сшитый светло-серый пиджак едва не лопался на могучих плечах.
– Значит, так! – провозгласил он безо всякого вступления булькающим презрительным голосом.
