Он петлял на бегу, как заяц, видимо, опасаясь получить пулю в спину, и скорость развил вполне заячью. Гурову с его ногой нечего было и думать состязаться с ним. Он лишь задумчиво проводил глазами стремительно удаляющуюся тень и, пробормотав под нос: «Что выросло, то выросло», направился к машине.
Сначала он занялся своими недавними противниками. Дорохову уже ничем нельзя было помочь. Пуля вошла ему прямо в сердце, и умер он, видимо, мгновенно. Его товарищ был жив, но до сих пор находился без сознания, и Гуров предположил, что при падении тот повредил шейные позвонки.
– Ну вот, начали за здравие, а кончили за упокой, – недовольно сказал Гуров. Предостережения генерала Орлова сбывались одно за другим.
Гуров спрятал пистолет и, преодолевая боль в ноге, взобрался на борт фургона. Внутри было темно. В нос ему шибанул резкий ядовитый запах, который сразу же напомнил ему какой-то случай из далекого прошлого – то ли его, мальчишку, впервые повели в зоопарк, то ли в цирк, – там тоже стоял похожий запах. Но здесь этот запах был в несколько раз сильнее.
Гуров зажег фонарь. Огромное пространство фуры было заполнено с двух сторон закрепленными на тросах ящиками. Сверху на них был не слишком аккуратно наброшен брезент. Отогнув его, Гуров обнаружил, что перед ним не ящики, а клетки, в которых, нахохлившись и прижавшись друг к другу, сидели крупные белые птицы. Это были пеликаны. Если бы можно было говорить о выражении лица у птиц, то сейчас это выражение можно было охарактеризовать как обреченность.
Вспышка света произвела на птиц самое неблагоприятное действие. Они заметались в тесных клетках, закричали гортанными голосами. Ядовитый запах усилился. В лицо Гурову полетели грязные брызги. Он выключил фонарь и тихо выбрался из фуры.
Со стороны шоссе вспыхнул свет фар.
