Конец сказки

Сперва Синеглазка с Василисой – и княгиня, едва закончив, снова обернулась лягушкой. Рассвело за окном.

После них и Иван с Яромиром отправились. Похлестали друг друга вениками, понежились на горячих камнях. Вышли красные, расслабленные.

Долог был путь из Тиборска, утомителен. Горячая мыльня после такого дела оказалась чистым счастьем. Неизвестно ж, когда еще доведется.

Ели в неохотку. Слишком хотелось спать. Сами толком не замечали, что в рот клали, да почти что за столом же и уснули.

Проснулся Иван уже после заката.

Самым последним – остальные давно были на ногах. Яромир о чем-то шушукался с бабой-ягой, а вернувшаяся в женский облик Василиса шила рубашку из крапивной пряжи. Руки у княгини были исколоты, а вид – недовольный.

Синеглазка же сидела у изголовья, не сводила с Ивана взгляда и гадала по ромашке. С губ слетало чуть слышное:

– Любит… не любит… любит… не любит…

На «не любит» слетел последний лепесток. Синеглазка моргнула и стиснула кулаки.

Ей почему-то захотелось треснуть Ивана, но она сдержалась.

– Если ромашку съесть – не сбудется, – бросила ей Василиса.

Поляница недоверчиво на нее уставилась, но цветок все-таки съела.

Тут и ужина подоспела. На сей раз не только из самобранки – кой-чего настряпали и Буря Перуновна с Василисой Патрикеевной. Щавель с собственного огорода, лебеда моченая. Грибы белые, в печи жаренные. Ягоды спелые – малина, земляника.

– Последние в этом году, – молвила Василиса.

 – После Кобалога еще долго ничего не вырастет.

– Ништо, на мой век хватит, – прошамкала баба-яга, кидая в рот горсточку. – Вы тоже угошайтес-та, угошайтес.

Иван и угощался. За обе щеки уминал. От малых ягодок к большим – а самую крупную и лакомую напоследок.

Иван такие всегда напоследок оставлял. Чтобы именно они давали послевкусие, чтобы именно их крепче всего запоминал рот.

– Яромир, а это откуда ж такая гадость-то выползла? – прочавкал он. – Я про Кобалога. Он кто таков вообще?

– Да поди знай, – пожал плечами Яромир.

 – Кобалог – он, Вань, очень древний. С ним еще мой батюшка сворился однажды. И даже ранил его тяжко. Но вот, видишь, оклемался, вернулся… Обычно-то от него вреда много нету – так, катается себе по лесу. Деревья сшибает, зайцев, волков да медведев жрет… Но в этот раз его, видать, Кащей к себе залучил… не было нам иных печалей…

– Яромир, а вот ты мне тогда еще скажи… – задумался Иван.