Конец сказки

Мертвые тиборцы, татарва, людоящеры – стоило Вию приблизиться, как они начинали шевелиться. С тоскливым воем вставали, становясь упырями.

– Подымитесь… – вещал судья мертвых. – Подымитесь моей волею…

В капище он вошел, словно не заметил. Но перед кругом все же остановился, запыхтел из-под железной личины. Только его дыхание и нарушало тишину.

– Храбрые… – наконец произнес он, вперив в жрецов слепые очи. – Богов прислужники… Старых… Новых… Почто явились, почто дерзите? Бежали б с остальными – живы бы остались…

– Сам ты есть прислужник Чернобога! – огрызнулся Всегнев.

 – Сам поди прочь, покуда цел! Яре-яр!..

Кажется, Вий разозлился. Понять по лицу было невозможно – глаза затворены, рот личиной прикрыт. Но воздух вокруг него стал каким-то тяжелым. Даже нечисть отшатнулась, подалась назад.

– Чей ты волхв, человечек? – процедил Вий. – Какому богу служишь? Перуну?

– Даждьбога я волхв! – гордо ответил Всегнев. – Царя-солнца, Сварогова сына! Око его с небес на тебя смотрит – почто не трепещешь, отродье Нави?!

Вий выпрямился и стал раздуваться.

Он вырос, словно дымный столб, воздвигся над старцами в круге – и голос его загремел громом:

– Не дерзи мне, былинка! Я древнее и Даждьбога, и Чернобога, и Перуна! Когда-то меня прозывали Отцом Богов! Я звался Вайя!.. Кумарби!.. Крон!.. Я был великим богом, когда твой Даждьбог еще писался в портки, щенок! Я царил над мирами!.. Я видел Потоп!..

Я сотрясал мироздание!..

– А теперь ты просто грязный бес, – сплюнул отец Онуфрий. – Древнее замшелое идолище, что лишь по попущению господнему все еще бродит по земле.

Вий издал утробный рык. Из туч сорвалась молния, вонзилась в идол Даждьбога. Деревянный истукан рассыпался пеплом, словно его и не было.

– Ишь, горазд с древом резным воевать, – усмехнулся Всегнев Радонежич. – Его и мальчишка с огнивом сумел бы спалить, геройство в том невеликое.

– Вы на свой круг рассчитываете? – тихо спросил Вий.

 – На черту запретительную?.. Меня она не остановит. Хоть она и в капище. Я вас в пыль стереть одним пальцем могу.

– Так отчего ж не стираешь? – вопросил отец Онуфрий. – Отчего грозишь только, пугало ты огородное? Сына твоего я не боялся – и тебя не убоюсь!

– А смерти не боишься, жрец?! – дохнул на него могильным хладом Вий.

– Победа веры есть презрение к смерти! – поднял крест архиерей.