Конец сказки

До сего дня отец Онуфрий и близко к нему не подступал, глядеть в ту сторону лишний раз отказывался, а князю чуть не ежедневно на темечко капал – изничтожь да изничтожь.

Но сегодня он себя смирил. Подлетел к усатому идолу и даже не сплюнул. Не до того сейчас было – нечисть уж на плечах висела.

Хотя самого капища они и впрямь сторонились. Ни единого навья внутри не оказалось, ни даже завалящего упыря. Крепко освятил кумирню Всегнев Радонежич, добротно.

Но отец Онуфрий, конечно, на языческую силу не положился.

Едва спрыгнув с коня, принялся крестить вокруг, кропить святой водой. Каждую былинку благословил.

Всегнев тоже сошел с коня. Встал подле верного друга, зарылся лицом в гриву, зашептал что-то.

Архиерей же торопливо огляделся. По пятам за ними шли упыри. С неба шлепались все новые навьи. Но с другой стороны капища стеною стоял лес – и там нечисти было поменее. Отец Онуфрий расседлал своего жеребца, хлопнул его по крупу и велел:

– Ступай, Фараон. Ступай.

Тот непонятливо глянул на хозяина.

Черный конь всю жизнь носил тиборского архиерея. Шагу от него не отходил, еще жеребенком с рук ел.

– Пошел, кому сказано! – прикрикнул старик, хлестнув коня уздечкой.

Тот захрапел, поднялся на дыбы – и поскакал. Умчался в лес, исчез среди деревьев.

Тут и Всегнев закончил прощаться. Погладил в последний раз своего Светозара и произнес тихо:

– Возвращайся в Ирий.

Солнечный конь Даждьбога был поумней хоть и тоже смекалистого, но все ж обычного коня Фараона. Ему дважды велеть не требовалось.

И в лес он не ускакал – просто выпрыгнул из капища, мордой оттолкнув случайного упыря, рванулся кверху… да и побежал по воздуху!

И выше все, выше! И сам все прозрачней, все расплывчатей! Вот уж не конь по небу скачет, а облачко белое, солнцем пронизанное. Тучи колдовские от его лучей разваливались, и капище озарило чистым сиянием.

– Нет назад теперь дороги, – произнес в никуда отец Онуфрий. – А вот дело у нас одно осталось. Хотя ты лучше уйди, язычник, я и один управлюсь.

– С дуба рухнул, долгополый? – хмыкнул Всегнев. – Куда я тут уйду? Управится он. Это я и один управлюсь, а ты иди себе лучше. Хоть жив останешься.

– Жив я оставаться не собираюсь, – сумрачно ответил архиерей. – Ибо рек Христос: нет большей любви, чем отдать жизнь за други своя. А вот ты ступай себе подобру-поздорову. Поди, псалтырь в руках не держал, а удумал с силой нечистою сражаться. Разве можно так – неокрепшей, некрещеной душою-то?

– Сам ступай.