– Когда появились эти драконы, я только и слышу от тебя упрёки и подозрения. Я была рядом с тобой столько лет. Думала, мы заодно, подруги… Но теперь вижу, ты считаешь человеком только себя, Анча. А я… Кто я для тебя? Домашний питомец? Удобная вещь?
– По-крайней мере, вещь промолчала бы сегодня перед дворцом, – сказала я жёстко и оттолкнула её. – А не лгала бы в пользу самозванки. Растерялась она!.. Кому ты врёшь? Я знаю тебя, как свои собственные карманы! Что за игру ты затеяла, Хильдика?
– Игру? Какую игру? – она снова побледнела и стала белее собственной рубашки.
– И главное, – продолжала я, – на чьей ты играешь стороне. На стороне моего отца? Короля Рихарда? Или тут подсуетился кто-то из пограничных лордов? Может, Ламброзо у нас такой хитрый?
– Я на твоей стороне, Анча, – Хильдика настаивала, и это бесило всё больше. – Как мне доказать тебе? Что ты хочешь, чтобы я сделала?
– Хочу, чтобы сказала правду, – отрезала я.
Она помолчала, а потом тихо произнесла:
– Хорошо, скажу правду.
О какой правде идёт речь? Мне надо при всех объявить, что та девица, что прибыла во дворец в твоём платье, и которую узнал твой отец – совсем не принцесса Аранчия? Я скажу. Или мне надо сказать, что король Атангильд лишился рассудка настолько, что принял во дворце чужого человека, как собственную дочь? Могу сказать и это. Или ты желаешь, чтобы я сказала, что принц Альбиокко – женщина? Скажу…
– Не делай вид, что не понимаешь! – взорвалась я. – Ты прекрасно знаешь, чего я жду от тебя!
– Ждёшь, что я в одном буду говорить правду, а в другом лгать? – сегодня Хильдика превзошла саму себя.
– Или лгать можно только тебе, а другим не позволяется?
– Это другое! – зарычала я почище короля Рихарда. – Если ты решила довести меня, у тебя прекрасно получается!
– Ладно, прости, – Хильдика примирительно протянула ко мне руки. – Конечно, это – другое. Не сердись, просто у меня тоже сегодня душа не на месте.
– Не заговаривай мне зубы, – я грубо оттолкнула её руку. – Давай, надевай лучшее платье, чтобы герцог Тюнвиль пустил слюни за ужином на тебя, а не на жареную утку.
– Сейчас ты жестока, – заметила она.
– Зато ты – сама мягкость! – съязвила я. – Твоей милостью во дворце какая-то дрянь, которая называется моим именем, и я даже не могу придушить эту дрянь, потому что папочка и король за неё горой, а ты строишь из себя вселенскую жертву. Не переигрываешь, подруга?
– Прости, – повторила она и подняла с пола платье цвета морской волны.
