Король медвежатников

Золотом были украшены даже лачуги ремесленников, а женские наряды, увешанные драгоценными камнями, золотыми подвесками и монетами, представляли собой настоящие сокровища.

Драгоценные камни собирали в большие кувшины, их набралось такое количество, что кувшины просто складывали, как прочий хлам. Среди трофеев была дворцовая утварь, посуда, кинжалы, сабли, ятаганы. Добытое золото Джулио Мазарин погрузил на шесть подвод. Добра было так много, что он уже не знал ему счета. А когда золото было уже поделено, рассортировано и уложено в сундуки, рыцари пустили в город остальное воинство, которому также удалось немало поживиться.

Джулио Мазарин отписал письмо папе о взятии города, приписав в постскриптуме, что взятие Константинополя не за горами. А в знак своей верности приложил к письму огромный алмаз в золотой оправе, снятый с чалмы покойного паши.

В том, что паша умел подбирать себе наложниц, граф Джулио Мазарин сумел убедиться уже на следующий день. Восемь из оставшихся в живых сорока женщин Джулио Мазарин взял себе по праву победителя. Красавицы, признав в нем господина, ублажали рыцаря всеми существующими ласками. И рыцарь с восторгом думал о том, что даже любвеобильная маркиза Корнель не додумалась до подобных утех.

Плотские удовольствия граф чередовал с казнями плененных сельджуков, проводя их перед картиной «Страшный суд».

Со дня падения крепости миновал всего лишь месяц, но Джулио так крепко вошел в роль паши, словно всю жизнь имел гарем из сотен красавиц. Тем более что женщины готовы были удовлетворить его похоть в любое время и в любом месте, совершенно не считая его желание чем-то непотребным. В окружении страстных мусульманок граф позабыл не только про свои прежние привязанности, но даже про Крестовый поход, и рыцари, глядя на полководца, также обзаводились гаремами, правда, более скромными, стараясь сполна утолить свою плоть, истосковавшуюся по женской ласке в долгих переходах.

Граф Джулио Мазарин уже начинал всерьез думать, а не остаться ли ему в этом городишке, скажем, на год. А однажды, в пьяном застолье, рыцарь имел неосторожность усомниться в неправедности мусульманской веры. Так ли уж она плоха на самом деле, если допускает многоженство!

Иннокентий III не был бы великим политиком, если бы не имел в стане врагов своих шпионов.