Король медвежатников

Детина лишь неопределенно хмыкнул, как бы демонстрируя свою полнейшую нейтральность. Дескать, дело-то хозяйское, а мы люди привычные. Скажут простить — простим, а ежели нет, тогда уж не обессудьте, — разрубим на куски да по мусорным кучам разбросаем.

— Эх! — обреченно махнул рукой старый Парамон в сторону застывшего в ожидании Василька. — Поддержал бы человека, молвил бы чего-нибудь доброе. Может быть, ему жить охота. Ты посмотри, как его всего колотит! Будто бы лихоманкой какой болеет. Ты бы не переживал так шибко, родимый, так ведь и помереть можно со страха.

 — Парамон Миронович заговорил каким-то трогательным голосом: — Добрый я человек, меня всяк уговорить может. Человека затрясло от страха, а мне его уже жалко. Милосердие во мне немерено, это мой крест! Вот через него всю жизнь и страдаю. Я людям доброе делаю, а они мне все гадости норовят преподнести. Ну, так слушаю я тебя, мил человек, ты бы присел-то, разговор у нас с тобой, чует мое сердце, долгий будет. — И когда Чернопятов разместился на подставленном табурете, он вытянул из кармана платок и, припустив в голос жалости, проговорил: — На, мил человек, утрись. А то кровища-то из тебя хлещет, как из порося. Не побрезгуй, платок-то совсем новенький. Моя Дуняша его за три рублика купила. Дорогущий! Но разве для хорошего человека что-нибудь жалко? — отчаянно рубанул он рукой.

Георгий взял платок и бережно промокнул им разбитый рот. И тотчас скривился от боли:

— Видал? — показал старик Васильку на скукожившегося Чернопятова, который продолжал вытирать кровь.

 — Как ему теперь говорить? Небось все зубы выбил.

— Парамон Миронович, — жалостливо протянул громила, — так ведь для пользы дела.

Теперь на лице Василька отразилось неподдельное участие. Такое впечатление, что он готов был отдать на благое дело собственные зубы.

— Ну, сказывай! — приказал Парамон, когда Георгий, скомкав платок, швырнул его в угол комнаты.

— Картину… я уже отдал! — И, стараясь погасить возможное неудовольствие старика, Чернопятов быстро продолжал: — Я не знаю, к кому она попала, но мне известен человек, который заказывал мне украсть их.

— Кто он и где его можно найти? — светились добротой глаза старого Парамона.

Чернопятов невольно посмотрел в угол, где стоял топор.

— Кто этот человек, я не знаю… точнее, я знаю его ненастоящее имя. В коммерческом банке в Париже, где я работал, он имел ячейку. Именно от него я и узнал, что там находятся картины. Он приходил два раза в месяц, чтобы удостовериться в том, что все в порядке.