Король медвежатников

Дверь с грохотом захлопнулась. Фу-ты, кажись, пронесло на этот раз!

Парамон Миронович выслушал пленника, не перебив ни разу. Только иной раз старчески крякал и натужно покашливал. И поди тут разберись, какие лукавые мысли бродят в эту минуту в его сморщенной, словно печеное яблоко, голове. Рядом со стариком выстаивал все тот же огромный детина и почти любовно, с глуповатой улыбкой, посматривал на своего благодетеля. Наклонившись и оттого потеряв в росте, сейчас он уподобился доброму джинну, что готов немедленно исполнить любое, даже самое необыкновенное, желание старика.

И оно последовало!..

— Вот что, милок, — самый чуток повернулся Парамон Миронович к своему слуге, — ты все слышал, что он мне сказал?

— А то! — обрадованно протянул громила, да так громко, что непроизвольный возглас, ударившись в кирпичную кладку, отколол от нее самую малость. Красная крошка, шурша, обрушилась к ногам старика. — Говорит, будто бы утопла у него картинка-то в море.

Старик брезгливо отряхнул кирпичную крошку и молвил глуховатым старческим фальцетом:

— Похоже, что мои слова его никак не проняли.

Детина будто бы только того и ждал. Мгновенно вынырнул из-за спины старика, закрыв собой не только вольготно разместившегося на стуле Парамона, но и дверь, и проем, всю комнату, оставив для обзора лишь крохотное пространство с тусклой лампой в самом углу.

Голова, будто отделившись от тела, откинулась назад, увлекая за собой ноги. Рот мгновенно наполнился кровью, затруднив дыхание.

Язык наткнулся на что-то острое и колючее. «Осколки зубов!» — в тоске догадался Чернопятов. Выплюнув, он увидел на полу два обломанных зуба. Обидно, зубы всегда были главным предметом его гордости, и за раскрошенный резец он готов был отдать половину жизни.

Посмотрев наверх, Георгий натолкнулся на сочувствующий взгляд.

— Ой, милок, как же тебя пришибло-то, — голос Парамона Мироновича был переполнен состраданием. Еще секунда — и из глаз брызнут крупные слезы. — Вон и губу как разворотило. Зубов вот теперь лишился! Долго еще сухарей жрать не будешь. Э-хе-хе! — вздохнул тяжко старик. — Людям хорошего желаешь, а они постоянно упрямятся. Сказал бы, где картину запрятал, да и пошел бы своей дорогой… здоровьице поправлять. Мы тебя не знаем, и ты про нас ничего не ведаешь.