Королева Бедлама

Полыхающий зрак уставился на Мэтью, и вдруг под ним растянулся в широкой улыбке алый рот с сотней тонких, как иголки, зубов.

Сердце Мэтью тяжело забилось и затрепыхалось в груди. На лбу выступил холодный пот. Он хотел заглянуть в истинное лицо Капелла, ибо остатками разума понимал, что это лишь наважденье, никакой головы нет, однако отвернуться было решительно, абсолютно невозможно. Чья-то рука о семи пальцах потянулась к нему, и голос, горячим воском ожегший уши, проговорил: «Не противься, Мэтью, не упрямься».

Ему не хотелось поддаваться наважденью, но ничего другого не оставалось, ибо в следующую минуту, или секунду, или иной промежуток времени он почувствовал, что падает в пропасть, только внизу не голубая река, а белая глазурь торта. Тело его сползло со стула, он услышал злобное хихиканье и свист клинка в воздухе, а потом все исчезло. Он остался один в темноте.

В этом маленьком царстве тьмы ему пришло в голову, что на Капелла зелье не подействовало. Как же такое может быть, если они оба пили из одной непочатой бутылки? Любопытно, подумал он, а его тело начало уплощаться и растягиваться, превращаясь в своего рода воздушный змей.

Мэтью заходил на посадку. Что-то стремительно приближалось к нему снизу, но он не знал, что именно. Потом он ударился о какую-то мягкую поверхность, и чей-то мужской голос вдалеке произнес: «Он весь твой, милая, только не убей его», а потом на него накинулся дикий зверь: горячее дыхание ударило в шею, острые когти вонзились в плечи.

Кажется, с него стягивали брюки… А может, сдирали кожу? Мэтью открыл рот, думая закричать, но чей-то пылающий рот схватил его крик и разодрал на куски скрежещущими зубами. Затем рот принялся яростно сосать его губы, словно задумал их оторвать, а потом вместе с когтями двинулся куда-то вниз. Достигнув места назначения, рот начал сосать так сильно, что ягодицы Мэтью поднялись в воздух и там зависли.

Сквозь едва приоткрытые веки он видел мерцание свечей и свирепую тень с растрепанными волосами, усевшуюся на него верхом.

Поясница хрустнула, зубы щелкнули, мозг задребезжал в черепе. Потом его схватили, резкая боль пронзила чресла… Мэтью боялся, что пульсирующее влажное чрево завяжет его член в узел, такой могучей хваткой вцепилось оно в его естество. Тень долбила и долбила его, не зная ни усталости, ни пощады.

Несмотря на наркотическое забытье, лихорадку отвердевшей плоти и ступор разума, Мэтью прекрасно понимал, что с ним делают.