Королевский сорняк

Он до сих пор помнит, как при чтении какой-то запрещенной ксерокопированной диссидентско-авангардной ерунды он подумал: я могу не хуже. И даже лучше!

И он сел за свою первую книгу. На ее страницы вылилось все его презрение к людям. Оно было во всем, его источала каждая страница, как листья пушкинского анчара…

Он думал: ему этого не простят.

Простили!!! Не только простили - кинулись лобызать от восторга за то, что он их всех обо…ал. Его называли гением, новым словом в литературе - меньше чем за год он стал популярен среди всей советской интеллигенции.

Разумеется, его нигде не печатали в те времена. Но ореол диссидентствующего маргинала создал ему такую славу, которая никакому официальному советскому автору не могла присниться в самом сладком сне.

После второй книги, написанной в том же абсурдном и циничном духе, его рукописи «добрые люди», над которыми он насмехался в книгах, - эти «добрые люди» стали переправлять его рукописи за границу, рискуя личными неприятностями.

Разумеется, сей подвиг они совершали отнюдь не по доброте (это вымышленное понятие, и не будем тратить время на обсуждение несуществующего предмета), - а из тщеславия, чтобы затем всем рассказывать, как они помогли гонимому гению… А за границей, на волне политического противостояния «холодной войны», его подхватили и понесли как непризнанного и гонимого гения.

Затем, по той же схеме, была написана и третья, и пятая книга… И так утвердилась его слава.

А потом случился большой бэнц. Совок рухнул, распространяя пыль и вонь вокруг себя. И издательства - новые, коммерческие, частные - сами пришли на поклон: не изволите ли у нас опубликоваться? Поняли, пауки, что с его подпольной славой он разойдется большим тиражом и сделает паукам деньги.

Разумеется, он согласился. Пока печатались его прошлые книги, он успел накатать несколько новых, уже соответствующих новой действительности.

Мизантропии в них оказалось еще больше, потому что постсовковые навозные жуки на глазах у всех, откровенно, уже не прячась, дрались за право скатать собственный шарик из общего дерьма.

Успех был повальным. Он и помыслить не мог, что, с юных лет оплевывая всех, он станет национальным героем.

Но он им стал. Отчего презирал людей еще больше.

Писатель умолк, разглядывая Тоню. Она смотрела на него во все глаза, словно ребенок, впервые оказавшийся в зоопарке.