К счастью, особо раздумывать по этому поводу не оставалось времени, ибо другое кошмарное событие уже поджидало ее – подписание расстеленного на столе брачного контракта. У стола стояли двое мужчин, один из них был эмиссаром двора короля Иакова, другой – посланником двора короля Генриха; оба присутствовали на церемонии в качестве свидетелей.
Подойдя к столу, отец Дженни остановился и выпустил ее холодную, липкую ладонь, лишив своего успокаивающего пожатия.
– Варвар, – отчетливо проговорил он так, чтобы все слышали, – уже подписал.
Враждебность в зале выросла до угрожающе ощутимых масштабов при этих словах, распоровших воздух словно миллионы кинжалов, метнувшихся от шотландцев к англичанам и обратно. Застыв в немом упорстве, Дженни смотрела на длинный свиток, заключающий в себе все статьи, составляющие ее приданое, и необратимо, навечно приговаривающий ее к жизни жены и рабыни мужчины, которого она ненавидела и который ненавидел ее. В конце свитка герцог Клеймор нацарапал твердой рукой свою подпись – подпись ее захватчика, а теперь и тюремщика.
На столе рядом с бумагой лежало перо, стояла чернильница, и хотя Дженни заставила себя прикоснуться к перу, трясущиеся пальцы отказывались повиноваться. Эмиссар короля Иакова шагнул вперед. Дженни подняла на него беспомощный, сердитый, несчастный взгляд.
– Миледи, – проговорил он с сочувственной вежливостью и явным намерением показать англичанам, присутствующим в зале, что леди Дженнифер пользуется уважением самого короля Иакова, – государь наш, король Иаков Шотландский, поручил мне передать вам его поздравления и заверить, что вся Шотландия перед вами в долгу за жертву, которую вы приносите ради нашего возлюбленного отечества.
Вы – гордость великого клана Мерриков, равно как и всей Шотландии.
Дженни заинтересовалась, нарочно ли он подчеркнул слово «жертва», а эмиссар взял перо и многозначительно протянул ей.
Словно со стороны она видела, как рука ее медленно поднялась, подхватила перо, подписала ненавистный документ, от которого Дженни, выпрямившись, все никак не могла отвести глаз.
Точно приросшая к месту, она смотрела на свое имя, выведенное искусным почерком, в котором матушка Амброз заставляла ее практиковаться и совершенствоваться. Аббатство! Она вдруг не смогла, отказалась поверить, что Господь действительно допустил, чтобы это все с ней случилось.
