Корона жигана

Они сосредоточенно рассматривали булыжники под ногами и лишь иной раз бросали взгляд по сторонам, как будто хотели увидеть среди редких прохожих знакомых. Только Кирьян шел бодро, высоко подняв голову, с легкой улыбкой на губах, как будто знал нечто такое, о чем не подозревают его спутники.

— Я не могу, — с мольбой выдавила Елизавета Михайловна и умоляюще посмотрела на Степана.

— О чем ты, стервоза, раньше думала! — вскипел не на шутку жиган.

— Поначалу-то думалось, что все просто будет, а как увидела их с ружьями, так и поняла, что не смогу.

— Да я тебя сейчас прямо здесь похороню! — замахнулся на бабу Степан.

Мадам Трегубова невольно отшатнулась и негромко ойкнула.

Дарья, стоявшая здесь же и не принимавшая участия в разговоре, неожиданно подскочила к Елизавете и, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, ухватила ее за локоток и жестко приказала:

— Платье снимай, падла!

Мадам Трегубова открыла рот и с ужасом уставилась на нее.

Минут через пять конвой поравняется с воротами.

— Ну, чего ты вытаращилась! — разозлилась Дарья.

Взгляд у мадам Трегубовой потускнел. Она отчетливо осознала, что если замешкается еще на миг, так молодуха придушит ее прямо здесь.

Выросла девка, а когда, и не заметила. Ведь еще неделю назад по имени-отчеству величала. А было времечко, что и вовсе «мамкой» звала.

Путаясь в одежде, она принялась стаскивать через голову темное старушечье платье, оставаясь в одном исподнем. Авось никто не заметит бабьего сраму.

— Ты пойдешь? — удивился Степан.

— А то кто же, — спокойно ответила Дарья.

Взяв в руки платье, она брезгливо отряхнула его и споро стала натягивать через голову.

Елизавета Михайловна протянула ей темный платок и заискивающе проговорила:

— Ты уж побереглась бы, дочка, оно ведь всякое может случиться.

Не ответив, Дарья повязала косынку, закутав лицо. Она как будто постарела лет на сорок, даже сутулость откуда-то появилась. Степан, став невольным свидетелем такого перевоплощения, только выдохнул восхищенно:

— Ну, ты даешь, мать Дарья! Встретил бы я тебя на улице, так не признал бы!

— Где каравай? — отрывисто спросила Дарья.

— А вот он, — угодливо подала хлеб Елизавета Михайловна.

Благодарности мадам не дождалась. Дарья перекрестилась на купола и пожелала сама себе:

После чего неровной старческой походкой засеменила навстречу конвою.

— В сторонку, мать! — выговорил первый красноармеец, слегка взмахнув винтовкой.