Корона жигана

Раздался рассерженный хозяйский окрик. На некоторое время псина успокоилась, потом забрехала вновь, но уже не так задиристо, а больше для порядка. Дескать, знай, жулик, здесь строгий сторож имеется.

— А то, что твой отец был на стороне уркачей.

Даже в темноте было заметно, что Макей смутился Яростно вспыхнул огонек его папиросы и опять померк.

— Я знаю, — наконец отвечал жиган, — только что-то там не сложилось у него… Будто бы обидели его, вот он к жиганам и перешел. А они-то покрепче будут.

— Ачто же ты у Кирьяна не спросишь, как все дело было? — усмехнулся Сарычев.

Макей вновь нахмурился. Об отце он и вправду знал маловато. Если посчитать все время, когда они пробыли вместе, то вряд ли и год наберется. Отец забирал его из приюта для того, чтобы малость понянчиться с ним, и, словно устав от родительских утех, опять возвращался на каторгу.

Макей не однажды заводил разговоры об отце, но Кирьян, проведший с отцом последние два года его жизни, особо не распространялся, повторяя одно: «Не будь твоего отца, так, может быть, мы бы с тобой не беседовали.

— И что с того? — зло спросил Макей.

— А то, что отец твой никогда жиганом не был. Он бродяга старой закваски и веру свою не менял. Если бы он это сделал, то его бы свои и уделали. Продолжать?

— Продолжай, — выплюнул папиросу Макей.

— Тебе еще одну? — вежливо поинтересовался Игнат, вытаскивая очередную папиросу.

— Не надо, — коротко ответил Макей.

— Его убили во время толковища с жиганами. Твой батяня бесстрашный человек был. Заварушка произошла. Урки в одном бараке жили, жиганы в другом, пацанва вооружилась дрынами, подходы охраняют. Дубаки лишь посмеиваются и с вышек за концертом наблюдают. Для них-то это забава, делать-то им нечего. Во главе жиганов стояло двое, один — белый офицерик… из дворян. Говорят, на всех языках шпрехал, вот только привычку дурную имел — кистенем размахивал, оттого и загремел на каторгу.

Игнат согласно кивнул:

— Верно. Вижу, что соображаешь. Он самый… Кирьян. Только ведь Кирьян, несмотря на все достоинства белого офицерика, перерос его. Так что тот, немного погодя, с него перед сном обувку стаскивал. Поговаривают, что Кирьяну это нравилось. А догадываешься, кто во главе уркачей стоял?

— Мой отец? — поднял голову Макей.

— Сообразительный.