Когда кухарка ушла, я невозмутимо разлила кофе по чашкам и пододвинула одну маркграфу.
- Вы всё просчитали, - сказал он, даже не притронувшись к напитку. – Жозефина взяла выходной, детки припрятаны наверху, и даже Савё приглашён от моего имени…
- Пейте кофе, - коротко сказала я, делая глоток.
- Но вы просчитались, мадемуазель, - повысил Огрест голос. – У вас, вообще, есть хоть какие-то границы? Савё примет это, как оскорбление, и будет прав.
- Ох, кто бы обижался, - фыркнула я.
- Я должен пойти и извиниться перед ним, - маркграф положил руки на стол и посмотрел на чашку кофе почти с отвращением.
– Немедленно извинится.
- За что будете извиняться? – мне надоел этот ребячий лепет. – За то, что он в кои-то веки раскошелился на два золотых для собственных внуков?
- Вы не понимаете, что нельзя вмешиваться в чужую жизнь?!
- Если что – напомните месье Лиленбруку его же собственные слова, что иногда надо помогать людям против их воли.
- Что за бред, он не мог такого сказать! – Огрест от души хлопнул ладонью по столу.
Блюдце с чашкой подпрыгнули, и кофе опасно плеснулось.
- Но сказал, - я хотела точно так же хлопнуть ладонью, но вовремя удержалась. Лоис не понравится, если праздничная кружевная скатерть будет испорчена разлитым кофе. - Так что успокойте свою совесть, месье. Дедуле прилетело той же монетой.
- А что за ужас вы устроили в гостиной? – возмутился маркграф, указывая на наряженную метлу, а я тайком выдохнула, понимая, что разговор о Лиленбруке закончен.
- Вы же сэкономили на ёлке, - напомнила я.
– Пришлось нарядить то что…
- Что под руку попало! Я помню! – дал он волю гневу.
- Да что с вами? – я сделала ещё один глоток и добавила в чашку сливок и сахара, хотя кофе был в меру сладкий. – По-вашему, кого мне нужно было поставить вместо метлы? Вас? Вы бы не поместились в горшок. Хотя в серебряной канители смотрелись бы неплохо…
- Вы… вы… - он резко поднялся из-за стола, не находя слов от возмущения, а потом выдохнул: – Господи, как я вас ещё терплю?!
И милорд Огрест выскочил из гостиной прежде, чем я успела сказать ещё хоть что-то.
В этот вечер я легла спать рано, но долго не могла уснуть и ворочалась в постели почти до полуночи.
Впервые в Рождество у меня было такое отвратительное настроение, да и совесть тихо царапала когтистыми лапками, как я ни убеждала её и себя, что поступила правильно, и что стыдно должно быть дедушке, который преспокойно смотрел на нищету своих внуков.
Наконец, я задремала, но и сны мне снились неспокойные.
