Пробраться в ночи было бы гораздо проще, но каким образом пройти мимо стражи, не оставив за собой гору трупов? За воротами замка они перехватили молодого священника и восприняли это как вмешательство самого Провидения, но теперь Лахлану стало не по себе: у него возникло нехорошее предчувствие.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем стражник сложил бумагу и вернул святому отцу.
– Вы пришли выслушать исповедь дамы?
Лахлан кивнул, но поскольку стражник не сводил с него подозрительного взгляда, поспешил объясниться, смиренно добавив:
– Я должен удостовериться, что дама готова отбыть завтра утром телом и душой.
Стражник задержал на нем взгляд, издал странный звук вроде как хрюкнул (Лахлан принял это за знак согласия), – потом вытащил из-за пояса ключи и стал отпирать замок.
– Нед будет ждать здесь, чтобы проводить вас вниз, когда закончите. Много времени это не займет: дама под неусыпным надзором, так что какие за ней грехи? Она много месяцев не видела никого, кроме служанки и моего капитана.
Лахлан колебался – может, нужно перекреститься и сказать «благословляю тебя, сын мой»? Наверное, настоящий священник сделал бы что-нибудь в этом роде, но он опасался перестараться: маскарад и без того слишком ненадежен."
"Пока стражник открывал дверь, Лахлан изучал носки своих слишком тесных грубых кожаных башмаков, которые позаимствовал вместе с сутаной и которые будет счастлив вернуть – опять же вместе с сутаной – священнику, когда тот проспится после основательной пьянки.
Слава богу, стражники не видят его лицо: его радость была почти осязаема, так что не скрыть.
Вот оно! Момент, которого он так ждал, главный день двух с лишним лет убийственного промедления, пока он дожидался, когда сможет вызволить Беллу из того ада, в который сам и вверг.
Пусть невольно, но тем не менее виноват он, потому что опять допустил ту же ошибку: спасая от ловушки своих людей, привел солдат Росса к тем, кого обязан был защищать.
Лахлан был растерян, зол, пытался успокоить бурю незнакомых доселе чувств, которая бушевала в нем, остудить кипевшую кровь, забыть тот поцелуй, который лишил его остатков самообладания. Иисусе, еще миг – и он мог бы взять ее прямо там, возле двери часовни.
Она имела право его остановить, дать пощечину, и все равно мысль, что его отвергли, засела занозой в сердце.
