Что такого было в графине, если он дал волю самой темной стороне своего нрава? Почему так рвался ее оскорбить, когда она над ним насмехалась?
То, что произошло между ними, заняло все его мысли, вот и проглядел опасность. Из-за того, что позволил зову плоти взять над ним верх, он не выполнил свой долг, и те, кого поклялся защищать, попали в плен. Лахлан знал: Белла, как и другие, думает, что он их предал, – но хоть это и не так, виноват тем не менее он.
Дверь распахнулась.
Лахлан мысленно поклялся держать себя в руках, но ничто не могло подготовить его к тому, что он увидел через два года: это было как удар в солнечное сплетение.
У него даже ноги подкосились, но он успел овладеть собой. О господи, даже от ударов мечом в грудь ноги и то держали крепче.
Белла стояла спиной к нему в дальнем углу каморки – черный силуэт на фоне окна, за которым угасал день. В памяти Лахлана это была высокая статная женщина, поэтому оказалось странно видеть, какая она на самом деле маленькая и хрупкая: худая спина, узкие, как у ребенка, плечи.
Она чуть повела головой на звук открываемой двери, но не обернулась и не заговорила. Холодная сдержанность этого жеста заставила шевельнуться в нем некое чувство, о существовании которого он не знал. Страх, понял Лахлан. Глубоко сидевший в его душе страх, что они могли сломить ее дух и яростную гордость, которые порой приводили его в бешенство, зато делали Беллу ни на кого не похожей.
– Священник, миледи, – объявил стражник и, дождавшись, пока она кивнет, вышел, притворив за собой дверь.
Лахлан остался наедине с узницей. Наконец-то после долгих месяцев она была так близко, что, казалось, протяни руку – и коснешься. Комнатушка была так мала, что можно было раскинутыми руками дотянуться до противоположных стен, но Белла тем не менее оставалась недостижимо далекой. Ее тоскливый взгляд ранил Лахлана в самое сердце.
Белла мельком взглянула в его сторону.
– Комендант прислал священника? Должно быть, сильно печется о моей душе, раз проявил такую заботу перед тем, как сослать в монастырь!
Монастырь? Вот, значит, что они задумали.
Но тон ее голоса подсказал Лахлану – тут кроется что-то еще.
Зная, что стража вполне может подслушивать под дверью и не вполне уверенный, что Белла обрадуется, когда его увидит, Лахлан в два шага пересек камеру, зажал ей рот ладонью и прижал к себе так крепко, что она не могла шевельнуться, хотя и подозревал, что ей это понравится не больше, чем в тот, первый раз.
