— Нет, ты самозванец! Да и тот старше был! Полковник!
— Я вас понимаю, — доктор опустил голову. — Все-таки не зря шел. Скажите, где он похоронен?
— Кто? — опешил военный.
— Полковник Березин. Это мой отец…
— Во-он что-о! — пропел военный и, содрав буденовку, ударил ею об пол. — Значит, пришел на могилку глянуть? На могилку злейшего врага трудового народа и мировой революции?! А ведь похожий на батю своего! Похо-ожий… И нутром вы все одинаковые! То-то я гляжу и думаю — уж не спятил ли? Уж не блазнится ли… Дневальный!!
— Прошу вас не кричать на меня, — попросил доктор.
— Я ни в чем не виноват. Я не участвовал в этой войне и не могу отвечать за отца.
— Не можешь, а ответишь! — военный сорвал с себя ремни, завернул китель на спине и повернулся к доктору. — Видал? Видал, спрашиваю?! За это и ответишь!
Вбежал дневальный — огненно-рыжий и нещадно веснушчатый паренек, пристукнул прикладом об пол.
— В амбар его, суку! — приказал военный, оправляя полы и сверкая гневными глазами.
— Слушаюсь, товарищ командующий республики! — отчеканил рыжий и показал штыком на дверь. — Арестованный, на выход!
Доктор пошевелил затекшими руками и, опустив голову, шагнул через порог…
Михаила Березина ввели в подклет большого общественного амбара, строенного еще дедом Иваном Алексеевичем, после чего тяжелая, без единой щели дверь затворилась и наступил полный мрак. Он не успел рассмотреть, что есть в подклете и велико ли пространство, и теперь, отрезанный от мира, стоял на окаменевших ногах и боялся сделать шаг.
Чудилось, будто пола нет и впереди — бездна или, наоборот, глухая стена."
"В пятнадцатом году, окончив медицинский факультет, Михаил Березин поступил в госпиталь и на целых пять лет канул в его стенах, будто в этот темный подклет. Там, на поверхности, бушевала война, потом революции и снова война, а он видел лишь бесконечную вереницу больных и раненых людей. И ничего больше. Люди страдали от ран и болезней совершенно одинаково, независимо от того, в каком катаклизме получали они те раны и болезни.
Он не вникал в политику, происходящую там, наверху, равно как и политика не вникала в занятие врачей. Во всех войнах и революциях человек, умеющий спасать жизни и облегчать боль, напоминал нечто среднее между богом и человеком. «Спаси!» — кричали и умоляли его, будто высшего судию. «Помоги умереть! — взывали к нему, когда боль была невыносимой.
