Ему исповедовались, когда дело шло на поправку, у него спрашивали совета, и он принимал все и советовал; он желал всем жизни и только жизни, даже безнадежным, стоящим на краю гибели он сулил свет и добро. Ему было все равно, за какую власть этот человек, какой партии, каких убеждений. Все люди были равны перед ним, как перед богом. Он видел больное тело и страдающую душу: остальное на госпитальной койке не имело значения. Конечно, из разговоров среди больных, из исповедей и несвязного бреда он мог знать и понимать, что происходит „наверху“, однако умышленно не желал ни знать, ни понимать, и был чист и безгрешен в своем умысле.
Врач, опустившийся до политики, переставал быть врачом.
Но вот закончилась очередная война. Он почувствовал это лишь по тому, как начал иссякать поток изувеченных людей. И сразу же в госпитале на разные лады, со всевозможными оттенками тона, словно бред у тяжелобольного, зазвучал вопрос: ты за кого? Он не хотел изменить своему принципу и опуститься до политики; он был за жизнь во всех ее видах и поэтому в один миг оказался за воротами госпиталя.
И остался совершенно один. Без дела, без больных и без возможности утолить боль страждущих. Он хотел взять патент на частную практику, но снова спросили: ты за кого? — и, услышав ответ, отказали.
И тогда он впервые сказал про себя это слово — безумие…
Михаил ощупал ногой пространство впереди себя и опустился на колени.
— Прошу вас, развяжите мне руки. Кто может.
В углу завозились. Чьи-то ладони дотянулись до него, тронули плечи, лицо, опахнуло чужим дыханием.
— Доктор со связанными руками… Чудны твои дела, господи!
— Вы правы, — согласился Михаил. — Происходит что-то невероятное.
Невидимый человек развязывал ему руки, возился с узлами, и было слышно, когда он прикасался, как стучит сердце.
— Дураки, — буркнул кто-то из угла. — Ничего вы в жизни не смыслите.
— А вы считаете, что все в порядке? — спросил его человек, развязывающий руки. — И наше место в этом амбаре?
— Твое место в гробу! — прорычали из угла.
— Интеллигенция собралась, мать вашу… Это вы народ довели! Вы ему мозги заквасили! Теперь — охо-хо-хо! аха-ха! Что происходит! Руки вяжут!.. Да вам надо было глотки всем перевязать! Еще в пятом году!
— Ты заткнись там, белогвардейская шкура! — ответил ему юношеский шепелявый голос. — Народ восстал сам, чтобы стряхнуть цепи рабства! И избавиться от вас, эксплуататоров и угнетателей!
Человек-невидимка распутал узлы и горячо зашептал:
— Давайте отползем в тот угол.
