В том, что именно я вбиваю последний гвоздь в крышку её гроба, я не сомневалась также. Был ли у меня выбор? Был…
Я могла пустить все на самотек и просто ждать ее естественной кончины. К сожалению, не было никакой гарантии, что она сдохнет сама: физически она была достаточно еще бодрой женщиной. Если бы я усматривала в ее поведении хоть малейший шанс на мирное наше с ней существование, я не стала бы добиваться ее смерти. Просто, в отличие от многих, я четко понимала, что передо мной стоит выбор: если Ателанита выживет, она по-прежнему будет рваться к власти и рано или поздно сообразит, кто стоит у нее на пути.
Сама по себе власть не была мне интересна. Я охотно отказалась бы от всех возможных интриг, от большей части положенных мне по этикету фрейлин, драгоценностей и прислуги. Мне нужен был только мой сын, возможность видеться с ним, смотреть, как он растет, влиять на его воспитание. А главное — не дать безмозглым бабам угробить здоровье моего малыша.
Всю дорогу до обители я тряслась в неудобной карете, обложенная пледами, подушками и горячими кирпичами, завернутыми в несколько слоев ткани, и довольно мрачно размышляла о том, что вторая попытка убийства как бы предрекает мне то, что подобной мерзостью придется заниматься и дальше.
В какой-то момент я почувствовала себя лисицей, чью лапу схватил капкан, жестко зафиксировав и не давая сбежать. Самое ужасное в этой ситуации, что капканом был мой сын: я не могла бросить воспитание ребенка на самотек. Я буду биться за него, даже если мне предстоит стать Джеком Потрошителем.
Сидя в карете, я перебирала разнообразные варианты побега. И каждый раз понимала, что это слишком рискованно для Александра…
В обители Всех Скорбящих я пробыла шесть дней. Стояла по две службы в день, в остальное время отсиживалась в келье. На седьмой день в монастырь прискакал гонец с новостью: королева-мать покинула этот мир.
* * *"
"Сама обитель представляла собой несколько соединённых каменных строений, вплотную примыкающих к церкви.
Для высокородных и богатых в одном из таких строений содержали вполне себе пристойные комнаты-кельи: с каминами, кроватями и даже чистым постельным бельем. Настоятельница монастыря, мать Софрония, грузноватая высокая женщина, характером чем-то неуловимо напоминала Ателаниту. Впрочем, передо мной она стелилась, как и положено, но вот подручных своих держала в черном теле.
Тратить на вклад в монастырь деньги я не захотела — наличность мне понадобится и самой.
