Никто не плевался вслед, если волосы женщины были распущены, и не требовал немедленно прикрыть их так, чтобы ни одна прядка не выглядывала. Поэтому свой траурный наряд я дополнила довольно необычной шляпкой.
Из лоскутов бархата и шелка, собирая их небольшими складочками на куске войлока, я сделала некое подобие шляпки-таблетки. А уже к ней прикрепила потрясающей красоты черное кружево, принесенное мэтром, в виде вуальки, спускающейся до кончика носа. Зная, что языки у моих фрейлин никогда не бывают на привязи, мерила я это изделие только при своих близких подругах.
— Элен, это просто потрясающе! Как вы придумали такое, моя королева?! — Софи с улыбкой смотрела на мое отражение в зеркале.
Мадам Менуаш одобрительно кивала, подтверждая:
— Прелестно выглядит, ваше королевское величество. Строго, траурно, но очень красиво.
К моему удивлению, траурные наряды нашлись у всех фрейлин, так что уже вечером мы смогли «прогуляться» до часовни, где стоял гроб с телом Ателаниты.
Горели бесчисленные свечи. Стоящая в ногах гроба монахиня непрерывно бубнила молитвы, изредка перелистывая страницы большой книги, лежащей перед ней на пюпитре.
Мы помолились. Кто-то из фрейлин вполне искренне, а кто-то — просто соблюдая декорум. Похороны были назначены на следующий день.
Только никакие похороны не смогли отвлечь королевских придворных дам от моей вуалетки. Я шла к драпированной черным крепом карете под внимательными взглядами, сопровождаемая шепотом и пересудами, и впервые села в один экипаж со своим мужем.
С кареты был снят плюмаж, окна занавешены черным атласом. У четверки коней сбруя была убрана черными атласными бантами. Перед нами ехали похоронные дроги — очень длинный лакированный экипаж с узорами из позолоченной бронзы, вьющимися на ветерке пучками черных лент и черными же деревянными крестами на дверцах. Шесть коней, впряженных в этот экипаж, были покрыты длинными черными попонами.
Согласно завещанию Ателаниты, похоронить ее должны были в фамильном склепе.
Ангердо был полностью разбит. От него изрядно попахивало перегаром, под глазами висели коричневатые мешки, а в уголках глаз резко обозначились морщины. В какой-то момент я даже испытала жалость к нему. Минут десять мы ехали молча, а потом он тихо сказал:
— Элен… — и заплакал. Заплакал, как маленький ребенок, испугавшийся чего-то ужасного.
