Очень тонкая, белокожая, слабая. Тонкие прожилки голубых вен, сгрызенные почти до мяса ногти. Противно…
Я опускаю руку: смотреть на нее неприятно. Кровать просто гигантская, не меньше трех метров в ширину. Вдоль изголовья ряд из пухлых подушек. Одеяла такого же огромного размера, а белье, кажется, шелковое. Не белое, а темно-розовое, почти красное.
— Ваше величество, к сожалению, я буду вынужден доложить королю о вашем непослушании, — толстяк, похоже, был очень недоволен и отступать не собирался.
Больше всего меня в собственном теле смущал этот огромный неуклюжий живот.
У меня неоперабельная опухоль? Или же меня держат в кровати перед хирургическим вмешательством? Хотя, если смотреть на их одежду, вряд ли медицина здесь так уж развита. Да и крепленое вино для больных — не лучшая идея.
Шуршание шелка за спиной и голос мадам Вербент:
— Ваше величество, умоляю! Примите лекарство, иначе ваш муж разгневается!
Я все еще молчу. Мне страшно поворачиваться. Страх глупый и иррациональный — умом я это понимаю, но упорно рассматриваю вышивку на наволочке и молчу.
Мне нужно понять хоть что-то, а мозг выдает идеи одну безумнее другой. То я размышляю, что это может быть реакцией моего организма на наркоз, то вдруг мне кажется, что все это просто странный и нелепый сон. Только голос этой самой мадам Вербент продолжает привязывать меня к новой реальности:
— Ваше величество! Пожалуйста, выпейте лекарство! Клянусь, это для вашего же блага! Ваше величество, неужели вы хотите, чтобы королева-мать нанесла вам визит и высказала свое порицание?! — голос мадам понизила почти до шепота, но притронуться ко мне так никто и не осмелился.
Шаги за спиной дали понять, что и мужчина с вином, и женщина с миской ушли.
Некоторое время я лежала в тишине, прерываемой очень тихим шепотом женщин за столом, шуршанием одежды и поскрипыванием стула. Кажется, кто-то из них негромко читал молитву. Ну, или бормотал под нос нечто стихотворное."
"Я пыталась объяснить себе этот мир и не впасть в истерику.
Пока получалось плохо. Даже очень. Под одеялом я медленно оглаживала тело и понимала: оно беременно! Живот — не опухоль, там ребенок. Настоящий живой ребенок…
Это подтверждали и налитые груди, и тянущая усталость в пояснице. Тело беременно. И теперь это — мое собственное тело…
Я не понимала, как к этому нужно относиться. Годы, когда я точно знала, что ребенка у меня не будет, научили смирению. Принятию ситуации.
