Красное на красном

Проследовав на свое место, начальство плюхнулось в кресло и взялось было за салфетку, но передумало и поднялось. Это было не только глупо, это было позорно, но сердце отчаянно забилось.

– Унары, тихо! – Арамона хрипло откашлялся, и лающие звуки отозвались в душе Дика вчерашним кошмаром. Юноша словно вновь оказался посреди огромного зала. Один. Его обвиняли в том, чего он не делал, а он тонул в море лжи и одиночества… – Общей молитвы сегодня не будет – отец Герман вчера ночью уехал по важным делам. Перед трапезой все прочитают молитву про себя, как положено в походе, но прежде я сообщу вам новости.

Во-первых, история с так называемым графом из Путеллы благополучно разрешилась, во-вторых, унару Паоло пришлось нас покинуть, и, в-третьих, в связи с… рядом обстоятельств отпуска отменяются… Вплоть до выяснения… оных обстоятельств. Сегодня занятий не будет, но завтра все пойдет как положено, а теперь молиться и обедать! Джок, подавайте!

Теперь Дик понял, что его насторожило, – краем глаза он заметил пустующее место за столом, но голова была занята другим, и он забыл об отъезде кэналлийца.

Жаль, что Паоло увезли, – они могли стать друзьями… Неужели все-таки доказали, что кэналлиец – Суза-Муза? Нет, вряд ли, Арамона проболтался бы. Настоящий Суза принес им ужин в галерею, затем, как и обещал, «порадовал» капитана, после чего приказал долго жить…"

"Дик ковырялся в разваренном горохе, среди которого по недосмотру то ли повара, то ли Арамоны в изобилии попадались обычно отсутствующие мясные волокна, и думал.

Олларианец увез Паоло и уехал сам, а перед этим посоветовал быть осторожным. Что он имел в виду? Дику хотелось, чтобы черный священник вернулся поскорее, может, он что-то знает о призраках.

«Мыши» унесли остатки гороха и, чудо чудное, притащили пироги с изюмом. Похоже, Арамона решил закатить унарам пир. С чего бы?

– Господин капитан, – разумеется, это Арно, – разрешите спросить.

– Разрешаю. – Или Дику почудилось, или в голосе Арамоны прозвучала неуверенность.

– Господин капитан, когда вернется отец Герман?

– Должен вернуться к вечеру, – буркнул капитан, снимая салфетку. – До ужина все свободны.

К вечеру священник не вернулся. Он вообще не вернулся. Через неделю в Лаик прибыл новый клирик. Пожилой, сутулый и лысый, он ничем не напоминал утонченного отца Германа. Вновь пошли молебны, занятия, исповеди, только унаров стало на одного меньше.

Двадцать один – несчастливое число, дурная примета.