Красное на красном

– Алва носят лишь сапфиры и бриллианты… Алые ройи им не нужны. – Заглядевшийся на королеву Дикон не заметил появления кансилльера, хотя несколько дней думал лишь о том, как его найти.

– Не правда ли, печально? – блеснул глазами Ворон. – Мне принадлежит то, что мне не нужно, а другим нужно то, что им не принадлежит.

– Еще печальнее, – холодно парировал Штанцлер, – когда кому-то не принадлежит то, что должно принадлежать именно ему.

– Это значит лишь то, что он глуп, труслив или ленив, – пожал плечами маршал.

– Или то, что его или же его предков ограбили.

– Одно другого не исключает. Предки могли быть глупы, а потомки – трусливы и ленивы. – Глаза Рокэ холодом и жесткостью могли поспорить с сапфирами на кинжале. Дику показалось, что роскошную, обтянутую белым шелком комнату заметает ненавистью, словно снегом. Кансилльер улыбнулся.

– Талигу, несомненно, повезло, что у его Первого маршала столь определенные взгляды.

– Талигу повезло, – тоже с улыбкой добавил Дорак, – что у кансилльера взгляды не менее тверды.

Его высокопреосвященство, величественный и великолепный в своем черном облачении, оживленном золотым наперсным знаком, медленно приблизился к королеве. Катарина торопливо вскочила и преклонила колени, Дорак, торжественно благословив женщину, принял у вошедшего с ним олларианца изящную плоскую шкатулку и эффектным жестом открыл.

– Святая Октавия… – прошептала Катарина. – В моей комнате в Ариго была ее икона! Еще тогда… Я часто перед ней молилась, очень часто, но…

Королева замолчала – как показалось Дику, испуганно. Видимо, она сказала больше, чем хотела. Юноша вытянул голову, стараясь рассмотреть подарок, но ее величество держала икону таким образом, что были видны лишь золото и жемчуг обрамления.

– Ваше высокопреосвященство, – заметил кансилльер, – примите мои поздравления, удивительно тонкая работа.

– Да, – живо откликнулся Дорак, – этот юноша уже сейчас – второй Альбрехт Ри́хтер. Я не исключаю, что со временем он приблизится к самому Ко́ро…

Эр Август, Дорак и Ворон о чем-то говорили, любезно улыбались, рассматривали драгоценные вещицы, Катарина участия в разговоре не принимала. Отпустив камеристок, она застыла в своем кресле, сложив на коленях тонкие, украшенные массивными золотыми браслетами руки.