Красное на красном

 – Да твой Монсеньор… убийца и отродье предателя!

– Да, мой! И его, – таможенник указал рукой на одного из своих парней, – и его, и вот его тоже! Потому как мы ему верим. Он не сопли мазать сюда пришел, а седунов колотить, а уж мы ему подмогнем.

– Вы – ему? – Дик зло и, как ему показалось, гордо рассмеялся. – Да он вас и за людей-то не считает!

– Может, Монсеньор и держит нас за дерьмо, – отрезал Коннер, – только вы, барчуки, для него не дороже, а для покойника твоего дерьмом были только мы. Кончай беситься, я тебя подрядился назад приволочь и приволоку, а дурить станешь – поперек седла привяжу.

Как барана.

То, что это не шутка, Дик понял сразу. Юноша постарался как можно равнодушней пожать плечами, но на Коннера это, похоже, впечатления не произвело. Адуан, не глядя на Дика, заворотил коня, пришлось последовать его примеру.

Запад совсем погас, и ночь окончательно завладела Варастой. Откуда-то сбоку раздался дикий скрежещущий вопль, однако никто даже не обернулся; видимо, это орало какое-то животное. Теперь Дику было стыдно пережитого ужаса; ему вообще было стыдно.

3

До самого лагеря Коннер не проронил ни слова. Они ехали по черной неуютной степи под насмешливыми звездами и молчали. Всё – тьма, вспыхивающие на горизонте синие искры, запах полыни, плавная рысь Соны – в точности повторяло прошлую ночь, отчего Дику стало вовсе тошно. Юноша никогда еще настолько себя не презирал. Надо ж было так опозориться, и что теперь с ним будет?"

"Ричард лихорадочно пытался придумать, что говорить Ворону, но ничего путного в голову не приходило.

Обвинить маршала в убийстве Оскара? Поздно. Ричард Окделл струсил и ничего не сделал, чтобы спасти друга, а вместо того, чтобы вступиться за пленных и честь Талигойи, позорным образом удрал и в придачу заблудился. У него не было ни еды, ни воды, ни огня. Дик понимал, что без Коннера и Лово он сейчас трясся бы от ужаса в ночной степи. Ярость прошла, юноша искоса поглядывал на адуана, понимая, что должен попросить прощения, но раскаяние никак не могло справиться с гордостью. Когда вдалеке вспыхнули лагерные костры, Дик наконец решился:

– Господин полковник, я должен принести вам свои извинения.

– Ерунда, – махнул лапищей Коннер, – с кем не бывает. На висельников смотреть и впрямь невелика радость, только с седунами, жабу их соловей, по-людски нельзя.

– Я… Я не только из-за них.

– Оно и понятно, – пробасил Коннер, – покойника с вами я частенько видел. Только, ты уж прости, сударь, от таких друзей лучше подале быть.