Но они вели себя слишком подозрительно, так что я затаился, чтобы подслушать. Они разговаривали по-польски. И планировали проникнуть в дом. Я понял, что им надо помешать и быстро. А если я попытаюсь поднять тревогу, то тот, кто уже проник в дом, может причинить вред уважаемым Бежичам.
Гауптман вошел где-то на середине моего рассказа и слушал, привалившись к дверному косяку.
— Ты убил четверых, — отрывисто сказал он на немецком. Но судя по выражению его лица, мой русский он тоже неплохо понимал. — Они что, не сопротивлялись?
— Я умею убивать, герр гауптман, — с тем же простодушным выражением лица сказал я.
— Я восемь лет служил во Французском Индокитае.
Гауптман сверлил меня взглядом, как будто пытался залезть под череп. Я не отводил глаза, всем своим видом изображая предельную честность. На самом деле я ступил прямо-таки на тонкий лед. Про Французский Индокитай я знал хрен да маленько. Только то, что он был, и в нем все время была масса каких-то проблем, восстаний и войнушек в джунглях. Если вдруг он возьмется придирчиво копать, выспрашивать мое звание, награды и еще какие-нибудь подробности, тут-то я и засыплюсь на все деньги.
Потому что я понятия не имел, как там что называлось, и чем вообще в эти годы была славна французская армия. Надежда была только на то, что немцы чертовски редко изучают чужую историю и чужие языки.
Сработало. Гауптман едва заметно кивнул и расслабился. Полез в карман за портсигаром, потом услышал голоса во дворе, и вышел наружу. А его место занял другой фриц.
Который уже ни о чем не спрашивал, просто стоял и таращился.
— Мы ведь вас так и не поблагодарили, — сказала Эмилия. Это были первые слова, которые я от нее услышал. Она держала девочку на коленях, прижимая к себе. Эмилия Бежич на свою сестру была совершенно непохожа. Она была значительно выше, светлые волосы заплетены в две косы. Лицо открытое, черты лица резкие, как у какой-нибудь валькирии. Этакая идеальная модель для советской женщины-ученого. — Вы спасли мою дочь, спасибо вам огромное.
Вы рисковали своей жизнью за чужого ребенка.
— Сделал, что мог, — ответил я. — В тяжелые времена каждый должен делать добрые дела.
На лицо Эмилии набежала тень, в глазах мелькнула горечь и боль. Она явно хотела что-то сказать, но бросила быстрый взгляд на стоящего в дверях фрица и промолчала. Опустила глаза. Потом снова посмотрела на меня.
— Знаете, давайте я вскипячу чай, — она встала, посадила девочку на свой стул и принялась хлопотать по хозяйству.
