— Так вот, теперича поутру зашла я в спальню князя спросить, когда обед подавать, да и обмерла. Груня, вся полностью голая, стоит около его кровати, а он греховодник развалился в кресле и глазеет на нее да сигару покуривает.
— Что? — выдохнул Андрей, похолодев от ее слов.
— Да уж я тоже ужаснулась. Груня, красная вся от стыда, опустила глаза в пол, да и льет тихо слезы. Видать, так запужал ее, что она стоит, послушная, голая-то, как статуя какая, у окна-то его, незнамо сколько. Она еще в одиннадцать понесла ему чай, да с тех пор я не видела ее, а я, почитай, в первом часу пришла в комнату-то его.
Неизвестно, сколько она там стояла в таком виде. Ну, я и позвала княжну. Она и заступилась за Груню. А князь так осерчал, что весь аж пятнами покрылся, ну и давай на Татьяну Николаевну кричать. Однако Грушу отпустил. И, видать, на мне решил злобу-то свою выместить.
— Не пойму, зачем же он так с Грушенькой? — опешил Елагин. — И что же, он даже не прикасался к ней?
— Когда я вошла, нет.
Но что до того было, неведомо мне. Только явно он хотел поизмываться над ней, как делает это весь последний месяц. А все оттого, что она не хочет покоряться ему.
— Покоряться? — переспросил Елагин.
— Ну да. Вы ж, наверное, знаете, что он хочет ее в любовницы к себе.
— Знаю… — глухо вымолвил Андрей, опуская глаза.
— А она никак не хочет. Вот князь и не знает, как еще ее унизить в отместку, — вынесла вердикт Агафья."
"Молодой человек помрачнел, ощущая, что, видимо, между Грушей и князем происходило что-то такое, чего он не мог понять.
Если она была рада объятьям Урусова, как он подумал в прошлый раз, то не стал бы Урусов просто так унижать Грушу теперь, заставляя стоять обнаженной в своей комнате, а потом еще и делать ей больно, приказав выпороть Агафью. Ведь все знали, что Груша относится к Агафье как к своей матери. Андрей вдруг осознал, что невозможно ошибся в прошлый раз, и, ему ослепленному ревностью, скорее всего, только показалась, что Груша была рада поцелуям князя, когда он видел их в распахнутом окне.
Елагин нахмурился, и отчего-то его воспоминания четко воскресили тот момент, когда князь целовал девушку у рояля. Память молодого человека отчетливо нарисовала, как во время поцелуя руки Груши напряженно упирались в плечи Урусова, явно отталкивая, а совсем не обвивали шею князя, как было бы, если бы она действительно хотела от него ласк.
