Андрей мрачным взором проследил за ней и, поморщившись от гадливости, невольно вымолвил: — Ну ты, Прасковья, даешь. Первый раз вижу, чтобы девица так умело самогон пила.
— Дак я ради тебя, яхонтовый, еще и не то могу, — проворковала Проша и призывно облизнула губы. Елагин откинулся на спинку стула, ощущая, что довольно опьянел. Отчего-то в его голову полезли гадкие, черные, злые мысли о том, что вот эта девка прямо из кожи вон лезет, чтобы угодить ему, а невозможная девица с фиолетовыми очами никогда даже и не пыталась угодить.
Совсем заглушив в себе все человеческие и совестливые мысли, Андрей вдруг спросил:
— А раздеться можешь?
Проша замерла, и Елагин решил, что она обиделась на его унизительную фразу и сейчас непременно уйдет. Именно так и должна была поступить нормальная порядочная девушка, по его мнению. Но Прасковья кокетливо заулыбалась и начала проворно расстегивать на своей груди темную кофточку. Когда девушка медленно спустила ее со своих покатых полноватых плеч, Андрей уставился на ее большую грудь, прикрытую одной сорочкой и нахмурился сильнее.
Она же, решив, что он недоволен тем, что она разделась не до конца, тут же спустила бретельки, обнажая себя до пояса. Она распрямила плечи, словно пытаясь поразить молодого человека своими внушительными достоинствами.
— Вам нравится? — спросила заискивающе Проша, не сводя страстного взора с широкоплечей фигуры Андрея, и вновь облизнула губы, видя, как он немигающим, каким-то странным взглядом в упор смотрит на ее обнаженную грудь.
Молодой человек не отрывал от нее взора. Грудь девушки была невозможно большой, тяжелыми грушами чуть свисая вниз. Большие темные соски располагались внизу, и Андрей вдруг подумал, что грудь Прасковьи лет через пять вообще вытянется и станет совсем некрасивой. Отчего-то в этот момент Андрей отчетливо вспомнил пикантные, упругие грудки Груши, которые были впору его широкой ладони. Нежные, желанные, манящие, их непременно хотелось не просто сжать в сильных руках, ощутить их упругость и полноту, а еще и целовать до одурения.
К тому же Груша никогда бы не разделась после его гадких слов. Она всегда обижалась на его скверные слова, а порой даже давала ему справедливые пощечины, показывая тем самым что унижать и оскорблять ее нельзя. И в тот раз, в глухом лесу, когда он снял ее с обрыва, Андрей сам расстегивал ее платье, и она ни разу не давала повода обращаться с собой гнусно или похабно.
