— Вот только вы немного опоздали, подполковник. Мы и сами собираемся покинуть ваш гостеприимный город, как раз собирали чемоданы…
— Серьезно?
— Абсолютно.
— Тем лучше. У меня внизу машина…
— Ничего, машина у нас есть своя, — сказал Кацуба. — Как-нибудь доберемся…
— Поверим… — он поднялся, надел фуражку. — Надеюсь, вы поняли, что я говорил предельно серьезно. Я оставлю в вестибюле сотрудника, он присмотрит, чтобы с вами ничего по дороге не случилось… Всего наилучшего."
"Он прошел к двери, столь же тщательно освещая себе дорогу.
Уже в коридоре вежливо посторонился, пропуская Пашу, кивнул: — Вижу, в самом деле торопитесь…
И аккуратно притворил дверь. Паша, шумно переводя дыхание, сообщил:
— Какая-то сука проколола все покрышки… Обезлошадели.
— Может, подполковника догоним? — подал голос Мазур. — На его машине доберемся?
— Эх, была бы у меня стопроцентная уверенность, что мы на его машине доберемся именно туда, куда стремимся… — сказал Кацуба. — Что за обстановочка на улице, Паша?
— Так, легонький разгул страстей… Шатается поддавший народ, кое-где все еще потрошат магазинчики, милиция мечется, но ее мало, вроде бы попросили с базы солдат…
— Понятно.
Веселого мало. Ну, пойдем пешочком.
— Что-то меня берут подозрения…
— Глупости, Паша, — сказал Кацуба. — Серьезный народ не стал бы протыкать покрышки. Подождал бы где-то в отдалении, на выезде, да полоснул из бесшумки. Так что самое большее, что нам может грозить, — народ несерьезный… Я пошел собираться.
Мазур чуть ли не на ощупь побросал вещи в большую сумку — фонарик окончательно сдох. «Надо бы посидеть на дорожку», — мелькнула дурацкая мысль. За окном слышался гомон и топот: тиксонцы продолжали наслаждаться свободой, по расейскому обычаю привычно перепутав ее с анархией…
Кацуба позвал из коридора:
— Орлы, на крыло!
Мазур подхватил сумку на плечо, и они двинулись по залитому мраком коридору, пересекая падавшие из окон полосы чуточку разжиженной звездным сиянием темноты.
У лестницы майор остановился, прислушался, машинально сунул руку под куртку.
— Что?
— Опоздали, кажется…
Теперь все трое слышали, как в вестибюле, надсаживаясь, орет злой и решительный голос:
— Стоять! Стоять, говорю! Оружие применю!
Голос явственно приближался к ним — кричавший помаленьку отступал от входной двери.
Залившая вестибюль густая тьма вдруг озарилась лучами фонариков, ворвался топот, зазвенело, разбиваясь, стекло.
