Как и рассчитывали, в лицо он их не знал, а некой расхристанности иностранных фланеров вряд ли стал бы удивляться. Вальяжно, глядя поверх головы и небрежно цедя слова в лучшей манере скучающих плейбоев, поинтересовались диспозицией всех здешних увеселительных мест.
Выбрали небольшой бар, зашли с небрежным видом завсегдатаев. Народу было немного, и все, кто здесь сидел, на первый взгляд показались иностранцами — никто не гасил окурков в салате, не приставал к чужим девочкам и не устилал стойку купюрами, а музыка играла тихо, создавая уютный фон.
Когда подошли к стойке, Мазур с ходу обратил внимание, что респектабельный бармен в белейшей рубашке с красной в белый горошек бабочке уставился на что-то за их спинами. Присев на высокий табурет, повернул слегка голову — точно, в дверях маячил хвост.
Кацуба не без некоторого форса выложил на стойку сотенную, которая после купания в морской воде и сушки несколько потеряла светский облик, но законным платежным средством безусловно оставалась.
Задумчиво протянул, созерцая разнокалиберные бутылки:
— Чего бы я для начала выпил…"
"Бармен протянул руку жестом пианиста, опускающего пальцы на клавиши, щелчком сбил купюру на пол и, не повышая голоса, посоветовал:
— Одеколона выпей, если такая охота.
Кацуба не спеша нагнулся, поднял деньги, выпрямился и недобрым тоном поинтересовался:
— Вы что, мон шер, белены объелись?
— Ты что, подтирался денежкой? — спросил ничуть не обескураженный бармен.
— У нас такие портянки не ходят…
— А что же у вас ходит? — не теряя присутствия духа, спросил Кацуба.
— Не твое собачье дело.
— Я бы вас попросил, ангел мой…
— Мандавошку попроси с твоих яиц спрыгнуть, — отрезал бармен.
«Секьюрити» заинтересованно приблизился. Бармен стоял, с каменным лицом скрестив руки на груди. Все было готово для нехитрой пьески под тривиальным названием «Скандал в общественном месте». От ближайших столиков на них уже украдкой посматривали, заметив некую несообразность происходящего.
— И милиционер на борту, поди, есть? — спросил Кацуба.
— А как же, — заверил бармен.
Майор невозмутимо слез с высокого табурета, кивнул Мазуру:
— Пойдем дальше…
И замер, как унюхавший куропатку пойнтер. Объектом его интереса могла быть только подошедшая к стойке пара, говорившая на незнакомом Мазуру языке, вполне способном оказаться испанским или итальянским, — романская группа безусловно прослеживалась.
