Нашей девочке, должно быть, дадут медальку. Признайтесь, между нами, мужиками — братство народов достигло апогея или как? Ну ладно, что вы ощетинились, мы же вне строя… Клещами не вытягиваю. Дело ваше. У нас есть и проблемы посерьезнее… Так вот, Кирилл Степанович, им там гораздо легче, на том-то берегу. А вот нам с вами гораздо сложнее. С нами, такое впечатление, не представляют, что и делать — то ли орденки повесить, то ли автомобильную катастрофу устроить, — жестко усмехнулся он. — Шучу, конечно. Не так уж все плохо.
И начальники наши не такие уж звери, и мы с вами не настолько уж дешевы, чтобы можно было выкинуть нас на свалку, как новорожденных ненужных котят… Еще поживем. Вот только из нас двоих с вами дело обстоит несколько… запутаннее. Можно откровенный вопрос? Вы по-прежнему стремитесь стать генералом? Адмиралом, пардон?
— Я обязан отвечать?
— Господи, да вы вообще не обязаны со мной гонять коньяки и беседовать за жизнь, — сказал Глаголев с необычайно простецким видом. — Но мы же с вами люди военные, все понимаем.
Полковник — крайне своеобразное состояние души. Поскольку он, в отличие от подполковников, майоров и прочих ротмистров, стоит перед некоей качественно новой ступенечкой и не знает, удастся ли на нее шагнуть. Я, как легко догадаться, о первой беспросветной звезде. Специфическое состояние, по себе знаю, — в особенности если обнадежат однажды, пусть даже намеком…
— Черт его знает, — сказал Мазур. — После всех перипетий это как-то по-другому видится. Перегорело, что ли. Другие печали за спиной.
И чутье подсказывает, что усложнилась жизнь несказанно, как тот знаменитый узел…
— Вот то-то. Иные узлы можно только разрубить — я о внешних воздействиях, не о наших с вами поступках… Реальность такова, что вам, друг мой, во всех смыслах надежнее и безопаснее будет отсидеться некоторое время в глуши. Иные столичные хвосты крайне чувствительны, а вы по ним топтались подкованными бутсами — ну, предположим, не вы один, но это мало что меняет… Нельзя вам обратно в Питер. Пока что.
Да и потом, там вы непременно окажетесь в столь же подвешенном состоянии, как здесь, но у нас, по крайней мере, сосны и воздух, а там мокреть со слякотью. И неизвестность.
— А здесь, вы хотите сказать, неизвестности нет?
— Теперь, пожалуй, что и нет, — сказал Глаголев, поглядывая определенно испытующе. — Вы, любезный, не истеричная гимназистка, а потому позвольте с вами запросто…
Он бесшумно выдвинул ящик, не глядя достал какую-то бумагу и положил перед Мазуром.
