Кровавая плаха

Хозяйка, понимающе улыбнувшись, садилась за рояль. Движением головы откинув волосы назад, Шпилькин едва шептал:

— «Вертеп разврата», прошу… Только помедленней, проникновенней.

Клеопатра брала аккорды вступления, и становой пристав вступал неожиданно приятным, сильным тенором:

Стоявший возле раскрытого окна судебный следователь Александр Шкляревский, осанистый полный человек с лицом, заросшим волосом, гудел на ухо соседу — судебному эксперту Буцке:

— Роберт Васильевич, какие же, право, у наших романсов глупые слова! Вы видели «вертеп разврата», в котором «золото блестит»? Откуда оно там возьмется?

Певец, ловко взяв невообразимо высокую ноту, со слезой на глазу продолжал:

Тут вторым голосом вступила хозяйка.

Душещипательный романс закончили дуэтом:

— Браво, браво! — захлопал в ладоши ротмистр.

— Пение хорошее, — одобрил Шкляревский, — а слова, не обижайтесь, господа исполнители, самые пошлые.

Сосед Клеопатры, живший в доме через ограду, мелочной торговец по фамилии Янкель, отрицательно помотал головой:

— Будет вам известно, уважаемый Александр Андреевич, что это очень хорошая песня.

Когда в Одессе я ходил пить чай в трактир «Медведь», так эту песню исполнял сам великий Семен Минкин, а он плохих песен не играет.

Савелий Соломонович Янкель прежде жил в Одессе, на Дальницкой улице Молдаванки. Этот чудный город постоянно присутствовал в его разговорах. Все, что есть хорошего на свете, было — если послушать Янкеля — исключительно в Одессе и нигде более.

Можно предположить, что природная непоседливость и любовь к приключениям заставили этого доброго человека бросить насиженное место и оказаться в тамбовском деревенском углу.

В семье Янкеля было еще четыре человека — трое маленьких детишек и толстая красавица Лия, верная подруга неугомонного Савелия.

Неделями он трясся по непролазным дорогам в низенькой рогожной кибитке. Прибыв в очередной населенный пункт, Янкель останавливался на центральной площади. Как водится, тут же собиралась толпа праздных зевак. Тогда коммерсант влезал на свое ямщицкое сиденье, вздымал к небу руки, словно христианский проповедник среди аборигенов Берега Слоновой Кости, и начинал проникновенно взывать к разуму слушающих:

— Православные! Сегодня у вас замечательный день, и я уже радуюсь за вас.

Сейчас я буду делать грех, потому что отдам хорошие вещи почти задаром. Именно так, православные, — просто в подарок! Пусть от этого мне и моим детям будет плохо, лишь бы вам от меня было маленькое счастье.